Неточные совпадения
С Жираном было то же самое: сначала он рвался и взвизгивал, потом
лег подле меня, положил морду мне
на колени и успокоился.
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими
коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку
на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии
лег на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся
на нем; глаза его были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их
на голову себе близко ко лбу и, придерживая рукой, припал
на колено. Пятеро мужиков, подняв с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края
легли ему
на шапки и
на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая
колено от земли, встал и тихо, широкими шагами пошел ко входу
на колокольню, пятеро мужиков провожали его, идя попарно.
Самгин отошел от окна,
лег на диван и стал думать о женщинах, о Тосе, Марине. А вечером, в купе вагона, он отдыхал от себя, слушая непрерывную, возбужденную речь Ивана Матвеевича Дронова. Дронов сидел против него, держа в руке стакан белого вина, бутылка была зажата у него между
колен, ладонью правой руки он растирал небритый подбородок, щеки, и Самгину казалось, что даже сквозь железный шум под ногами он слышит треск жестких волос.
Так неподвижно
лег длинный человек в поддевке, очень похожий
на Дьякона, —
лег, и откуда-то из-под воротника поддевки обильно полилась кровь, рисуя сбоку головы его красное пятно, — Самгин видел прозрачный парок над этим пятном; к забору подползал, волоча ногу, другой человек, с зеленым шарфом
на шее; маленькая женщина сидела
на земле, стаскивая с ноги своей черный ботик, и вдруг, точно ее ударили по затылку, ткнулась головой в
колени свои, развела руками, свалилась набок.
В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку
на бок,
ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели
на колени и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить как-нибудь угрожающую бурю.
Последние усилия собрал я и потащился дальше. Где был хоть маленький подъем, я полз
на коленях. Каждый корень, еловая шишка, маленький камешек, прутик, попавший под больную ногу, заставлял меня вскрикивать и
ложиться на землю.
Он не обедал в этот день и не
лег по обыкновению спать после обеда, а долго ходил по кабинету, постукивая
на ходу своей палкой. Когда часа через два мать послала меня в кабинет посмотреть, не заснул ли он, и, если не спит, позвать к чаю, — то я застал его перед кроватью
на коленях. Он горячо молился
на образ, и все несколько тучное тело его вздрагивало… Он горько плакал.
Крючники сходили к воде, становились
на колени или
ложились ничком
на сходнях или
на плотах и, зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же
на берегу, в стороне, где еще осталось немного трави, расположились они к обеду: положили в круг десяток самых спелых арбузов, черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал с полуведерной бутылкой в кабак и пел
на ходу солдатский сигнал к обеду...
Когда я
лег спать в мою кроватку, когда задернули занавески моего полога, когда все затихло вокруг, воображение представило мне поразительную картину; мертвую императрицу, огромного роста, лежащую под черным балдахином, в черной церкви (я наслушался толков об этом), и подле нее,
на коленях, нового императора, тоже какого-то великана, который плакал, а за ним громко рыдал весь народ, собравшийся такою толпою, что край ее мог достать от Уфы до Зубовки, то есть за десять верст.
Я проворно вскочил с постели, стал
на коленки и начал молиться с неизвестным мне до тех пор особого роду одушевленьем; но мать уже не становилась
на колени и скоро сказала: «Будет,
ложись спать».
— А я к тебе по делу, Иван, здравствуй! — сказал он, оглядывая нас всех и с удивлением видя меня
на коленях. Старик был болен все последнее время. Он был бледен и худ, но, как будто храбрясь перед кем-то, презирал свою болезнь, не слушал увещаний Анны Андреевны, не
ложился, а продолжал ходить по своим делам.
Усталая, она замолчала, оглянулась. В грудь ей спокойно
легла уверенность, что ее слова не пропадут бесполезно. Мужики смотрели
на нее, ожидая еще чего-то. Петр сложил руки
на груди, прищурил глаза, и
на пестром лице его дрожала улыбка. Степан, облокотясь одной рукой
на стол, весь подался вперед, вытянул шею и как бы все еще слушал. Тень лежала
на лице его, и от этого оно казалось более законченным. Его жена, сидя рядом с матерью, согнулась, положив локти
на колена, и смотрела под ноги себе.
Ромашов упал перед ней
на траву, почти
лег, обнял ее ноги и стал целовать ее
колени долгими, крепкими поцелуями.
«У этой плечи мясисты, — будет землю ногами цеплять; эта
ложится — копыто под брюхо кладет и много что чрез годок себе килу намнет; а эта когда овес ест, передней ногою топает и
колено об ясли бьет», — и так всю покупку раскритиковал, и все правильно
на мое вышло.
Настенька прыгала к нему
на колени, целовала его, потом
ложилась около него
на диван и засыпала. Старик по целым часам сидел не шевелясь, чтоб не разбудить ее, по целым часам глядел
на нее, не опуская глаз, сам бережно потом брал ее
на руки и переносил в кроватку.
Ахилла не оробел, но смутился и, тихо отодвигаясь от гроба, приподнялся
на колени. И что же? по мере того как повергнутый Ахилла восставал, мертвец по той же мере в его глазах медленно
ложился в гроб, не поддерживая себя руками, занятыми крестом и Евангелием.
— Беленькие ножки? — спросила она опять, странно и лукаво улыбаясь. —
На колени! целуй! — строго сказала она, и победительная жестокость
легла на ее лицо.
Сели
на скамью под вишнями, золотые ленты
легли им плечи,
на грудь и
колена её, она их гладила бледными руками, а сквозь кожу рук было видно кровь, цвета утренней зари.
Матвей перестал ходить
на реку и старался обегать городскую площадь, зная, что при встрече с Хряповым и товарищами его он снова неизбежно будет драться. Иногда, перед тем как
лечь спать, он опускался
на колени и, свесив руки вдоль тела, наклонив голову — так стояла Палага в памятный день перед отцом — шептал все молитвы и псалмы, какие знал. В ответ им мигала лампада, освещая лик богоматери, как всегда задумчивый и печальный. Молитва утомляла юношу и этим успокаивала его.
Далеко оно было от него, и трудно старику достичь берега, но он решился, и однажды, тихим вечером, пополз с горы, как раздавленная ящерица по острым камням, и когда достиг волн — они встретили его знакомым говором, более ласковым, чем голоса людей, звонким плеском о мертвые камни земли; тогда — как после догадывались люди — встал
на колени старик, посмотрел в небо и в даль, помолился немного и молча за всех людей, одинаково чужих ему, снял с костей своих лохмотья, положил
на камни эту старую шкуру свою — и все-таки чужую, — вошел в воду, встряхивая седой головой,
лег на спину и, глядя в небо, — поплыл в даль, где темно-синяя завеса небес касается краем своим черного бархата морских волн, а звезды так близки морю, что, кажется, их можно достать рукой.
Он пошатывался, плакал, становился
на колени и даже, изображая пьяного,
ложился на пол.
Около палисадника показалась Надежда Федоровна. Не замечая, что
на лавочке сидит Ачмианов, она прошла тенью мимо него, отворила калитку и, оставив ее отпертою, вошла в дом. У себя в комнате она зажгла свечу, быстро разделась, но не
легла в постель, а опустилась перед стулом
на колени, обняла его и припала к нему лбом.
В пять часов пили чай, в восемь ужинали, потом Наталья мыла младенцев, кормила, укладывала спать, долго молилась, стоя
на коленях, и
ложилась к мужу с надеждой зачать сына. Если муж хотел её, он ворчал, лёжа
на кровати...
Никита зашёл
на кладбище, проститься с могилой отца, встал
на колени пред нею и задумался, не молясь, — вот как повернулась жизнь! Когда за спиною его взошло солнце и
на омытый росою дёрн могилы
легла широкая, угловатая тень, похожая формой своей
на конуру злого пса Тулуна, Никита, поклонясь в землю, сказал...
Жаловаться
на людей — не мог, не допускал себя до этого, то ли от гордости, то ли потому, что хоть и был я глуп человек, а фарисеем — не был. Встану
на колени перед знамением Абалацкой богородицы, гляжу
на лик её и
на ручки, к небесам подъятые, — огонёк в лампаде моей мелькает, тихая тень гладит икону, а
на сердце мне эта тень холодом
ложится, и встаёт между мною и богом нечто невидимое, неощутимое, угнетая меня. Потерял я радость молитвы, опечалился и даже с Ольгой неладен стал.
Она велит мне
лечь, положит мою голову себе
на колени и читает мне какую-нибудь книжку.
Гроза уже давно прошла — звезды засияли, всё замолкло кругом. Какая-то не известная мне птица пела
на разные голоса, несколько раз сряду повторяя одно и то же
колено. Ее звонкий одинокий голос странно звучал среди глубокой тишины; а я всё еще не
ложился…
Великий, бог с ним, был богомолец, все
на коленях молился, а то еще
на пол
ляжет и лежит, и лежит долго, и куда ни идет, и что ни берет — все крестится.
И, как бы желая убедить деда в истине своих слов, он грузно опустился
на колени и
лёг на палубе парома.
В голосе Андрея Николаевича звучал ужас, и весь он казался таким маленьким и придавленным. Спина согнулась, выставив острые лопатки, тонкие, худые пальцы, не знающие грубого труда, бессильно лежали
на коленях. Точно все груды бумаг, переписанных
на своем веку и им, и его отцом,
легли на него и давили своей многопудовой тяжестью.
Откинула покров она с чела,
И месяц светом лик ей обдал чистый.
Уже моих
колен ее пола
Касается своей волной пушистой,
И
на плечо ко мне она
легла,
И разом круг объял меня душистый:
И молодость, и дрожь, и красота,
И в поцелуе замерли уста.
Через две минуты она снова появилась оттуда в кабинете в пышной белой блузе и с распущенными не длинными, но густыми темно-русыми волосами, зажгла пахитоску, открыла окно и, став
на колени на диван,
легла грудью
на бархатный матрац подоконника.
Собачки влезли старику
на колени, большой пес
лег у ног.
А после ужина она опустилась в углу перед образом
на колени и прочла две главы из Евангелия. Потом горничная постлала ей постель, и она
легла спать. Потягиваясь под белым покрывалом, она сладко и глубоко вздохнула, как вздыхают после плача, закрыла глаза и стала засыпать…
Над двором
на небе плыла уже луна; она быстро бежала в одну сторону, а облака под нею в другую; облака уходили дальше, а она всё была видна над двором. Матвей Саввич помолился
на церковь и, пожелав доброй ночи,
лег на земле около повозки. Кузька тоже помолился,
лег в повозку и укрылся сюртучком; чтобы удобнее было, он намял себе в сене ямочку и согнулся так, что локти его касались
коленей. Со двора видно было, как Дюдя у себя внизу зажег свечку, надел очки и стал в углу с книжкой. Он долго читал и кланялся.
Марко упал
на колена, покаялся — и сознался, как дело было. Август Матвеич, когда
ложился спать, вынул билеты из кармана и сунул их под подушку, а потом запамятовал и стал их в кармане искать. Марко же, войдя в его номер поправить постель, нашел деньги, соблазнился — скрал их, в уверенности, что можно будет запутать других — в чем, как видели, и успел. А потом, чтобы загладить свой грех перед богом, — он к одному прежде заказанному колоколу еще целый звон «
на подбор» заказал и заплатил краденым билетом.
То сидел он в грустном раздумье, облокотясь
на колена и утопив пальцы в чернокудрой голове, то вставал, то
ложился.
Стрельбу они производят трёхрядную, при чём первый ряд стрелков
ложится на землю, второй стреляет с
колена, а третий стоя.
И
лег, вежливо оставив одно место у стены. И восхищенный сон, широко улыбнувшись, приложился шерстистой щекою своею к его щеке — одной, другою — обнял мягко, пощекотал
колени и блаженно затих, положив мягкую, пушистую голову
на его грудь. Он засмеялся.
Валя открыл глаза, отененные густыми ресницами, моргнул от света и вскочил
на колени, бледный и испуганный. Его обнаженные худые ручонки жемчужным ожерельем
легли вокруг красной и полной шеи Настасьи Филипповны; пряча голову
на ее груди, крепко жмуря глаза, точно боясь, что они откроются сами, помимо его воли, он шептал...
Точно так же пришел он в свою комнату и сегодня и так же выкурил свою трубку, но не
лег в постель, а встал, взял к себе
на колена маленькую кучерявую коричневую собачку и стал щекотать ее шейку.
Разрасталась, расширялась у него та дума, и, глядя
на синеву дремучего леса, что за речкой виднелся
на краю небосклона, только о том и мыслил Гриша, как бы в том лесу келейку поставить, как бы там в безмятежной пустыне молиться, как бы диким овощем питаться, честным житием век свой подвизаться, столп ради подвига себе поставить и стоять
на том столпе тридесять лет несходно, не
ложась и
колен не преклоняя, от персей рук не откладая, очей с неба не спуская…
Он
лег, и перед глазами его стояли склянки с желтыми ярлыками, и от них понятно стало, что все дурное, что он думал о Кате Реймер, — скверная и гадкая ложь, такая отвратительная и грязная, как и болезнь его. И стыдно и страшно ему было, что он мог так думать о той, которую он любил и перед которой недостоин стоять
на коленях; мог думать и радоваться своим грязным мыслям, и находить их правдивыми, и в их грязи черпать странную и ужасную гордость. И ему страшно стало самого себя.
Во втором часу ночи Костылев прощается и, поправляя свои шекспировские воротники, уходит домой. Пейзажист остается ночевать у жанриста. Перед тем, как
ложиться спать, Егор Саввич берет свечу и пробирается в кухню напиться воды. В узеньком, темном коридорчике,
на сундуке сидит Катя и, сложив
на коленях руки, глядит вверх. По ее бледному, замученному лицу плавает блаженная улыбка, глаза блестят…
Старик тяжело вздохнул, встал, расправил полы халата, опустился
на колени и
лег к ногам Меженецкого, стукнувшись лбом о грязные доски пола.