Неточные совпадения
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких
добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. —
Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
— А, Захар Трофимыч:
добро пожаловать! Давно вас не видно! — заговорили на разные
голоса кучера, лакеи, бабы и мальчишки у ворот.
На все четыре стороны
Поклон, — и громким
голосомКричит: «Эй, люди
добрые!
— Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal, [Вставать, дети, вставать!.. пора. Мать уже в зале (нем.).] — крикнул он
добрым немецким
голосом, потом подошел ко мне, сел у ног и достал из кармана табакерку. Я притворился, будто сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утер нос, щелкнул пальцами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки. — Nu, nun, Faulenzer! [Ну, ну, лентяй! (нем.).] — говорил он.
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод
добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми
голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий
голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых
голосов.
— Аз, буки, веди; да ну же, дурак, — говорил сиплый
голос, — аз, буки, веди, глаголь… да нет! глаголь,
добро, есть! есть!.. Ну же, дурак!
— Тс… тс… — прошептал он и, словно извиняясь и кланяясь в направлении кантагрюхинского
голоса, почтительно промолвил: — Слушаю-с, слушаю-с, извините-с… Ему позволительно спать, ему следует спать, — продолжал он снова шепотом, — ему должно набраться новых сил, ну хоть бы для того, чтоб с тем же удовольствием покушать завтра. Мы не имеем права его беспокоить. Притом же я, кажется, вам все сказал, что хотел; вероятно, и вам хочется спать. Желаю вам
доброй ночи.
«Итак, вот она, — начала она
голосом задумчивым и тронутым, — вот это
доброе, ясное, благородное, святое существо!
— Учите сеять разумное,
доброе и делаете войну, — кричал с лестницы молодой
голос, и откуда-то из глубины дома через головы людей на лестнице изливалось тягучее скорбное пение, напоминая вой деревенских женщин над умершим.
Минутами Климу казалось, что он один в зале, больше никого нет, может быть, и этой
доброй ведьмы нет, а сквозь шумок за пределами зала, из прожитых веков, поистине чудесно долетает до него оживший
голос героической древности.
Но в
добрую минуту, таинственно понизив высокий, резкий
голос свой, он сказал...
У нее была очень милая манера говорить о «
добрых» людях и «светлых» явлениях приглушенным
голосом; как будто она рассказывала о маленьких тайнах, за которыми скрыта единая, великая, и в ней — объяснения всех небольших тайн. Иногда он слышал в ее рассказах нечто совпадавшее с поэзией буден старичка Козлова. Но все это было несущественно и не мешало ему привыкать к женщине с быстротой, даже изумлявшей его.
Рындин — разорившийся помещик, бывший товарищ народовольцев, потом — толстовец, теперь — фантазер и анархист, большой, сутулый, лет шестидесяти, но очень моложавый; у него грубое, всегда нахмуренное лицо, резкий
голос, длинные руки. Он пользуется репутацией человека безгранично
доброго, человека «не от мира сего». Старший сын его сослан, средний — сидит в тюрьме, младший, отказавшись учиться в гимназии, ушел из шестого класса в столярную мастерскую. О старике Рындине Татьяна сказала...
— Батюшка Петр Андреич! — сказал
добрый дядька дрожащим
голосом. — Побойся бога; как тебе пускаться в дорогу в нынешнее время, когда никуда проезду нет от разбойников! Пожалей ты хоть своих родителей, коли сам себя не жалеешь. Куда тебе ехать? Зачем? Погоди маленько: войска придут, переловят мошенников; тогда поезжай себе хоть на все четыре стороны.
Ассоль было уже пять лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное,
доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни — дикие ревостишия [Ревостишия — словообразование А.С. Грина.]. В передаче детским
голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
«От черта не будет
добра, — поговаривали все в один
голос.
«Нет, не скажу ему, кто я, — подумал Чуб, — чего
доброго, еще приколотит, проклятый выродок!» — и, переменив
голос, отвечал...
— Ну я соврал, может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте, мы с вами, однако же, здесь болтаем о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он, может, там и «мамашу» осмотрит и эту Ниночку безногую. Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил: «Зачем вы не приходили раньше?» И таким
голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно
добрая и жалкая.
— Кто это мне под голову подушку принес? Кто был такой
добрый человек! — воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим каким-то
голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему.
Добрый человек так потом и остался в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а может быть, и писарек Николая Парфеновича распорядились подложить ему подушку из сострадания, но вся душа его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу и объявил, что подпишет все что угодно.
— Да, я самая, — сказала Лидия и, во весь рот открывая ряд прекрасных зубов, улыбнулась
доброю, детскою улыбкой. — Это тетя очень хотела вас видеть. Тетя! — обратилась она в дверь приятным нежным
голосом.
— Дело мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы
голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно, не смущался этим. — Зная ваше отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими
добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, — считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два
голоса кричали враз, о чем-то споря...
— Вот сейчас оправлюсь да почищусь, Татьяна Марковна, — говорил
голос из передней. Егор, Яков, Степан чистили, терли, чуть не скребли лесничего в передней, как
доброго коня.
— Если б я предвидела, — сказала она глубоко обиженным
голосом, — что он впутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена в вашем
добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну… Виноват во всем мой: он и должен быть наказан… А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня… Прикажите человеку подавать коляску!..
Но пока еще обида и долго переносимая пытка заглушали все человеческое в нем. Он злобно душил
голос жалости. И «
добрый дух» печально молчал в нем. Не слышно его
голоса; тихая работа его остановилась. Бесы вторглись и рвали его внутренность.
— Имение большое, не виден конец, а посередке дворец — два кола вбито, бороной покрыто,
добра полны амбары, заморские товары, чего-чего нет, харчей запасы невпроед: сорок кадушек соленых лягушек, сорок амбаров сухих тараканов, рогатой скотины — петух да курица, а медной посуды — крест да пуговица. А рожь какая — от колоса до колоса не слыхать бабьего
голоса!
Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами поле, развертываются сотни, тысячи цветов на кустарнике, опоясывающем поле, зеленеет и шепчет подымающийся за кустарником лес, и он весь пестреет цветами; аромат несется с нивы, с луга, из кустарника, от наполняющих лес цветов; порхают по веткам птицы, и тысячи
голосов несутся от ветвей вместе с ароматом; и за нивою, за лугом, за кустарником, лесом опять виднеются такие же сияющие золотом нивы, покрытые цветами луга, покрытые цветами кустарники до дальних гор, покрытых лесом, озаренным солнцем, и над их вершинами там и здесь, там и здесь, светлые, серебристые, золотистые, пурпуровые, прозрачные облака своими переливами слегка оттеняют по горизонту яркую лазурь; взошло солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту, аромат и песню, любовь и негу в грудь, льется песня радости и неги, любви и
добра из груди — «о земля! о нега! о любовь! о любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор»
— Вера Павловна, вы образованная дама, вы такая чистая и благородная, — говорит Марья Алексевна, и
голос ее дрожит от злобы, — вы такая
добрая… как же мне, грубой и злой пьянице, разговаривать с вами?
Автономная этика есть или прямое глумление над
добром, каковое совершается в утилитаризме, или аффектация и поза, ибо любить этическое «
добро», закон, категорический императив можно не ради него самого, а только ради Бога,
голос Которого слышим в совести.
Поэт, нашедший слово и
голос для этой боли, был слишком горд, чтобы притворяться, чтоб страдать для рукоплесканий; напротив, он часто горькую мысль свою высказывал с таким юмором, что
добрые люди помирали со смеха.
Часа за два перед ним явился старший племянник моего отца, двое близких знакомых и один
добрый, толстый и сырой чиновник, заведовавший делами. Все сидели в молчаливом ожидании, вдруг взошел официант и каким-то не своим
голосом доложил...
бабушка надувает щеки, выкатывает глаза,
доброе лицо ее делается глупым и смешным, она говорит ленивым, тяжелым
голосом...
Скворцу, отнятому ею у кота, она обрезала сломанное крыло, а на место откушенной ноги ловко пристроила деревяшку и, вылечив птицу, учила ее говорить. Стоит, бывало, целый час перед клеткой на косяке окна — большой такой,
добрый зверь — и густым
голосом твердит переимчивой, черной, как уголь, птице...
Старик должен был сам подойти к девочке и вывел ее за руку. Устюше было всего восемь лет. Это была прехорошенькая девочка с русыми волосами, голубыми глазками и пухлым розовым ротиком. Простое ситцевое розовое платьице делало ее такою милою куколкой. У Тараса Семеныча сразу изменился весь вид, когда он заговорил с дочерью, — и лицо сделалось такое
доброе, и
голос ласковый.
По душе пришлась скорбной Дуне Марья Ивановна.
Голос тихий и кроткий, речь задушевная, нежная,
добрая улыбка, скромные, но величавые приемы и проницательные ясные взоры чудным блеском сиявших голубых очей невольно, бессознательно влекли к ней разбитое сердце потерявшей земные радости девушки.
Простился с зятем Чапурин по-доброму, по-хорошему, ласково простилась с ним и теща, а Прасковья Патаповна злобно завыла в источный
голос, узнав о внезапном отъезде не один раз битого ею мужа.
Наговорив с три короба
добрых пожеланий, тетка Арина ловко повернулась осередь избы и, бойким взглядом окинув Герасима Силыча, спросила его нараспев умильным
голосом со слащавой улыбкой...
Но все в один
голос решили, что Герасим Чубалов темный богач, и стали судить и рядить, гадать и догадываться, где б это он был-побывал, в каких сторонах, в каких городах и каким способом столь много
добра накопил.
— Здоровенько ли, Пахом Петрович, поживаешь? — недвижно сидя на кожаном диване, ласковым
голосом спросил отец Израиль. — Господа в
добром ли здоровье? Что Николай Александрыч?.. Андрей Александрыч?.. Барыня с барышней?
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным
голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был…
Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким
голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
В окнах Аграфенина дома свет еще виден был. Постучался кнутовищем под о́коньем Фадеев. Отворилось оконце, выглянула пожилая женщина.
Добрым ласковым
голосом спросила она...
И до самого расхода с посиделок все на тот же
голос, все такими же словами жалобилась и причитала завидущая на чужое
добро Акулина Мироновна. А девушки пели песню за песней, добры молодцы подпевали им. Не один раз выносила Мироновна из подполья зелена вина, но питье было неширокое, нешибкое, в карманах у парней было пустовато, а в долг честная вдовица никому не давала.
Дуня не спала. Закрыв глаза, все про катанье вспоминала, и ровно живой восставал перед ней удалой
добрый молодец, веселый, пригожий красавчик. То и дело в ушах ее раздавались звуки его
голоса.
Вы умный,
добрый, честный человек, а я («подлец!» — мелькнул у него в голове чей-то явственный
голос)… я ухожу, потому что не выдержу больше этой муки.
Вспотел, бедный, от усилия, шапка на затылке, огромное усатое лицо такое
доброе, и жалкое, и беспомощное, а
голос ласковый-преласковый.
— Утешь ты меня, успокой, моя милая, дорогая ты моя Фленушка! — молящим
голосом говорила Манефа. — Спокойно б я тогда померла, все бы
добро к тебе перешло, без страха б за тебя, без печали закрыла очи на смертном одре, без земных бы забот предстала пред Создателя…
— Хорошо, хорошо, Алексеюшка,
доброе слово ты молвил, — дрогнувшим от умиления
голосом сказал Патап Максимыч. — Родителей покоить — Божью волю творить… Такой человек вовеки не сгибнет: «Чтый отца очистит грехи своя».
Василий Борисыч из обители вышел, и неспешными шагами идет он к большому кресту. Подошел, остановился, положил перед крестом семипоклонный начал, ровно перед
добрым делом… От креста по узкой тропинке к темному лесочку пошел. Фленушка приметила гостя, только что выбрался он на всполье,
голос ему подала. Подошел к девицам Василий Борисыч.
Едва показалась на крыльце мать Манефа, пришлые богомольцы стали ей кланяться, и далеко разносились сотни
голосов, благодаривших гостеприимную игуменью и желавших ей со всей обителью
доброго здравия и вечного спасения.
— Ах, Флена Васильевна! — вскликнул Алексей. Не заметно было в его
голосе, чтоб обрадовался он нечаянной встрече со старой знакомой. — Все ли в
добром здоровье?.. — прибавил он, заминаясь.
— Э!.. Шут гороховый! — вскрикнул Чапурин
добрым мягким
голосом. — Упредил, леший ты этакий!..