Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать
нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы
нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Но
те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж
нет,
а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Но дружбы
нет и
той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно,
Нам чувство дико и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал, —
Но (правил
нет без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал,
а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В
том совести, в
том смысла
нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.
Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Под грудь он был навылет ранен;
Дымясь, из раны кровь текла.
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь;
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нем и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом
Забелены. Хозяйки
нет.
А где, Бог весть. Пропал и след.
Скажи: которая Татьяна?» —
«Да
та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна». —
«Неужто ты влюблен в меньшую?» —
«
А что?» — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни
нет,
Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.
— Ну
нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к
тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел,
а теперь и подавно: спина уж не гнется.
—
А дело, по-настоящему, вздор. У него
нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь,
то есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева <забыли>,
а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
—
Нет, Павел Иванович, только на
том условии, чтобы деньги как можно скорее. Теперь вы мне дайте пятнадцать тысяч, по крайней мере,
а остальные никак не дальше, как через две недели.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и
нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до
того, что теперь
нет на нем и тени добродетели,
а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку;
а Заманиловки никакой
нет. Она зовется так,
то есть ее прозвание Маниловка,
а Заманиловки тут вовсе
нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором,
то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка,
а Заманиловки совсем
нет никакой здесь и не было.
А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи с казны, иль небогатых людей грабят, последнюю копейку сдирают с
того, у кого
нет ничего!..
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города,
а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „
Нет, вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
—
Нет, матушка не обижу, — говорил он,
а между
тем отирал рукою пот, который в три ручья катился по лицу его. Он расспросил ее, не имеет ли она в городе какого-нибудь поверенного или знакомого, которого бы могла уполномочить на совершение крепости и всего, что следует.
— Да я и строений для этого не строю; у меня
нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы.
А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство,
то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «
А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в
том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе
того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем
нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
У него уж набралось бы опять, да он говорит: «
Нет, Афанасий Иванович, [
То есть Васильевич.] служу я теперь уж не себе и <не> для себя,
а потому, что Бог так <судил>.
Но, как на беду, в это время подвернулся губернатор, изъявивший необыкновенную радость, что нашел Павла Ивановича, и остановил его, прося быть судиею в споре его с двумя дамами насчет
того, продолжительна ли женская любовь или
нет;
а между
тем Ноздрев уже увидал его и шел прямо навстречу.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только
тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч;
а у кого миллионы, у
того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников
нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало
того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух,
а у него
нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом,
а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
Но
нет: я думаю, ты все был бы
тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге,
а не в захолустье.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять,
а не
то что кухарка…
— Как же,
а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на
то же место, или
нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог,
а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
А уж куды бывает метко все
то, что вышло из глубины Руси, где
нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен,
а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят,
а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него
нет в это время рассудка подумать, что на щепке может разве прокатиться верхом муха,
а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему в
то время соображение в голову, и он хватается за щепку.
— Ужасное невежество! — сказал в заключенье полковник Кошкарев. —
Тьма средних веков, и
нет средств помочь… Поверьте,
нет!
А я бы мог всему помочь; я знаю одно средство, вернейшее средство.
Как-то в жарком разговоре,
а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем,
а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «
Нет, врешь, я статский советник,
а не попович,
а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Я поставлю полные баллы во всех науках
тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально;
а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я
тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за
то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в
том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или
нет.
—
Нет, — отвечал он, —
а ошибся лекарь
тем, что она еще два дня прожила.
— Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет,
а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело.
То и другое утомительно, когда
нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна,
а слишком большая веселость неприлична…
Уж много карет проехало по этой дороге, —
а той все
нет.
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет.
А что касается до
того, что он сумеет повести дело, так в этом
нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
Он глубоко задумался о
том: «каким же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится!
А что ж, почему ж и
нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно так, как по книге,
а не иначе!»
Мы поехали; как это у них смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то связями, с капиталом, — ну что ж, что мне пятьдесят,
а той и шестнадцати
нет?
Ну, да это, положим, в болезни,
а то вот еще: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, —
нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!
Нет, думаю, мне бы хоть черточку! хоть бы самую махочку черточку, только одну, но только такую, чтоб уж этак руками можно взять было, чтоб уж вещь была,
а не
то что одну эту психологию.
—
Нет, брат, не но,
а если серьги, в
тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру — однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, —
то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и
тем паче что они факты неотразимые.
Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели формируется иначе,
а между
тем нет этих трех тысяч.
Платьев-то
нет у ней никаких…
то есть никаких-с,
а тут точно в гости собралась, приоделась, и не
то чтобы что-нибудь,
а так, из ничего всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
— Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели,
а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с
тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль
нет — в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден.
—
Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с
того ни с сего.
То сердитый,
а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчего-то сделается. Краснел даже; особенно когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть,
то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред».
А ведь тут
нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным,
а не
то что их
нет самих по себе.
Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно:
нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки,
а если
нет,
то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда не выглянула, когда он за топором войдет?
— Я вам не про
то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от
того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или
нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите,
то хоть и трудно,
а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
—
А почему ж бы и
нет? — улыбнувшись, сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, — я ведь не
то чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда, даже не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила…
— Довольно верное замечание, — ответил
тот, — в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что «больные» несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту.
А гармонического человека, это правда, совсем почти
нет; на десятки,
а может, и на многие сотни тысяч по одному встречается, да и
то в довольно слабых экземплярах…
„
А слышал, говорю, что вот
то и
то, в
тот самый вечер и в
том часу, по
той лестнице, произошло?“ — „
Нет, говорит, не слыхал“, —
а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно мел.
— Я ровно ничего не подумаю… Я только так спросил, и если у вас есть дело,
то нет ничего легче, как ее вызвать. Сейчас схожу.
А сам, будьте уверены, вам мешать не стану.
— Что? Священника?.. Не надо… Где у вас лишний целковый?.. На мне
нет грехов!.. Бог и без
того должен простить… Сам знает, как я страдала!..
А не простит, так и не надо!..
— Ну, ты помаленьку,
а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то ходить али
нет?