Неточные совпадения
— А вы — шить! Слышите? С места не вскакивать и работать до моего прихода. Кто-нибудь из старших присмотрит. Памфилова Женя, ты! С тебя взыщется, если опять шум будет. А
я сейчас вернусь. — И скрылась за дверью рабочей комнаты. Вслед за
тем произошло нечто совсем неожиданное для Дуни.
—
Я не выдам, — поняв, наконец, что от нее требовалось, проговорила Дуня. — Вот
те Христос, не выдам! — И истово перекрестилась, глядя на серые осенние небеса.
— Стрижки, вставать! — разносится ее голос по комнате. — Нечего-нечего лентяйничать, на уборку опоздаете,
того и гляди. Живо у
меня, не
то водой окачу.
— Ступайте-ступайте, нечего прохлаждаться зря! Скоро к рукодельным часам зазвонят, управляйтесь поживее, не
то нагорит и от Павлы Артемьевны, и от
меня получите на орехи! — крикнула она вдогонку подругам и, живо повернувшись, устремилась в рабочую, где ее ждала почти оконченная, гладью вышитая нарядная подушка, завтрашнее подношение попечительнице приюта.
— Ну, что стала? Торопиться надо! Примемся за уборку. Не
то на рукодельные часы опоздаем. Беда! — с деловитым, озабоченным видом зашептала Дорушка. — Давай-кась ведро скореича.
Я полы вымою, а ты пыль сотри, да, ради господа бога, осторожнее, Дунюшка! Не приведи господь, разобьем что. Со света сживет Пашка! Ну, начнем, Дуня!
— Нет! Нет! — послышался в
ту же минуту скорее стон, нежели голос бросившейся вперед Дорушки. — Нет! Нет! Ради бога! Не она это, не Дуня…
Я… Павла Артемьевна,
я… разбила куколку вашу…
Я виновата…
Меня накажите!
Меня!
— Хи-хи-хи! Эвона командирша-то! — засмеялась Васса. — Небось нос тебе не откусит тетя Леля. Ишь ты, сама не идет и Дуню не пущает! Куды, как ладно! Дунюшка, — смягчая до нежности свой резкий голос, обратилась к девочке Васса, — пойдешь с нами,
я тебе сахарцу дам? — и она заискивающе глянула в глаза Дуне. Голубые глазки не
то испуганно, не
то недоверчиво поднялись на Вассу.
— Молчи и делай все
то, что
я буду делать! — произнесла заглушенным до шепота голосом Заведеева и, подняв кверху указательный палец правой руки, опустила его под дно небольшого предмета, оказавшегося самым обыкновенным чайным блюдечком. Такое же точно блюдечко имелось и в руках Вассы.
— Не спрашивай, ничего не спрашивай… Гадалка все видит, все знает и без вопросов… Насквозь тебя глядит. Все примечай за
мною и делай
то же, и все твои заветные желания исполнятся не позже конца недели…
Дорушка довольно спокойно принимала эти ласки, в
то время как Васса вся таяла от чувства удовлетворенного тщеславия. «Моя работа лучше всех!
Я моложе всех других хороших работниц!» — пело и ликовало в глубине души Вассы, и она готова была вместе с душистыми ручками баронессы расцеловать и свою прелестную лилию.
— Пропала, говоришь ты? Пропасть не может… Не могла пропасть,
я тебе повторяю. Кто-нибудь украл… Украл и спрятал. Из зависти к такой прекрасной вещице. А может быть, и просто оттого, что понравилась! — сердито бросала Павла Артемьевна, хмуря свои и без
того суровые брови.
—
Я пойду вечером с рапортом к Екатерине Ивановне и буду просить наказать весь приют, если работа Палани Заведеевой не найдется до вечера… — проговорила она. — Строго будут наказаны старшие, средние и маленькие без различия. После дневного чая до ужина будут оставаться в рабочей и работать штрафные часы. Или пусть
та, кто подшутила такую злую шутку с Заведеевой, отдаст, возвратит ее работу. Поняли
меня?
— Дети, — говорила горбунья, и нервный голос ее вздрагивал и срывался каждый миг, — дети,
я боюсь допустить мысль,
я боюсь поверить
тому предположению, которое высказала сейчас Павла Артемьевна.
— И
я верю твердо
тому, что сказал Христос в своей притче о заблудшей овце…
Нет, нет, если и преступница она по вашему понятию,
то преступница поневоле, и
я не могу бросить ее на произвол судьбы.
— Простите… не гневайтесь… Нарошно… Ах, господи… Обидно было… На вас… Ради Христа… простите… Обиделась за
то… что кушать хотелось… А… кормят мало… и худым… Вот
я… со злости, значит, отплатить думала. Ах, ты, господи! Простите! На исповедь… Надо… Варварушка проститься велела… А
я перед вами грешна…
— А
то, вру? — неожиданно выкрикнула Канарейкина. — Вот
те Святая пятница. Сама Пятидесятница! Все святители! Провались
я на месте, — затараторила с необычайной живостью девочка.
— Вот
те, Христос свят, правда! — так и вскинулась снова Канарейкина. — Сами увидите. Ой, батюшки! Что ж это
я? Не хватилась бы Пашка! Ой! Ой! Ой! Побегу
я, девоньки! Счастливо оставаться! Барышне от вас передам поклон. Передать аль нет?
— Ну, довольно! Показала вам модные па! А
то вы топчетесь в этом надоедливом вальсе и старой допотопной польке. Скучно это. А сейчас
мне бы хотелось выбрать кого-нибудь себе в подруги. Только кого бы? Все вы в этих серых платьях на одно лицо.
— Ты
мне нравишься, Дуня! — проговорила
тем же уверенным голосом новенькая и жестом владетельной принцессы опустила ей руку на плечо.
— Тихо?
Тем лучше, — зловеще прозвучал ее голос с порога, и, обведя торжествующим взором воспитанниц, она остановила глаза на Наташе и произнесла, отчеканивая каждое слово: — Наталья Румянцева! Ты по приказанию госпожи начальницы будешь острижена завтра после общей молитвы в наказание за дерзость и непослушание по отношению
меня.
— Хорошо, — звонким шепотом говорит
та, — ты должна
мне помочь исполнить что-то… Ничего не спрашивай и делай
то, что
я укажу тебе.
Черные ресницы девочки поднялись в
ту же минуту, и глаза усталым, тусклым взглядом посмотрели в лицо начальницы. «Ах, делайте со
мной, что хотите,
мне все равно!» — казалось, говорил этот взгляд.
— А
я бы этого красавчика да в Неву бы вместе со всеми остальными. Небось и он спервоначалу с ними шушукался,
того дурака поджигал, — сердито заключила она.
Я счастлива… этою любовью,
тем влечением, которое вы чувствуете ко
мне, дети…
Да разве счастье иметь красоту сравнится с
тем, что
я имею?
— Это ведь вы? — затараторила она, без церемонии хватая его за бархатный рукав куртки. — Вы
тот самый юноша, что заступились за нашу милую тетю Лелю там, на набережной? Вы?
Я не ошиблась! Нет, нет, не отпирайтесь,
я вас узнала сразу… Зачем вы здесь?
—
Я и не думаю отрекаться, — произнес он спокойным голосом, — действительно,
я был на набережной утром с моими школьными товарищами. А сейчас
я здесь в доме моей тетки баронессы Софьи Петровны.
Я родной племянник ее покойного мужа и каждый праздник провожу здесь. Будни же в пансионе, с
тех пор как вернулся из-за границы. Там
я пробыл несколько лет в музыкальной школе, немудрено, что вы раньше не встречали
меня здесь. Сейчас же кузина Нан выслала
меня встретить вас, так как сама она занята гостями.
— Все это прекрасно, — едва вслушавшись в его слова, произнесла Наташа, — вы вот что скажите
мне: неужели вам не стыдно дружить с
теми скверными мальчишками, которые позволяют себе смеяться над обиженными судьбою людьми? — И говоря это, она даже побледнела, воскресив в своей памяти недавнюю сцену, и вызывающе взглянула на юношу.
— Если бы вы были несколько наблюдательнее,
то, наверное бы, заметили, что
я держал себя в стороне от моих буйных товарищей, но как только произошел досадный и нежелательный инцидент,
я присоединился к ним и приложил все старания.
— Да, чучело! — с тяжелым вздохом продолжала Нан. — Уезжая отсюда, четыре с лишком года
тому назад,
я взяла живого Мурку с собою.
Ведь вас известили о
том, что
я в надежных руках, не правда ли?
— Не беспокойтесь, — бойко ответила
та, уже вполне оправившаяся от своего волнения, —
мне жилось в общем недурно,
меня там любили, кроме Пашки, пожалуй.
— Если ты
меня еще любишь и помнишь, деточка,
то останься всегда со
мною, моя Наташа!
Я увезу тебя в Тифлис, на мой милый Кавказ, и весь остаток моей жизни посвящу тебе, чтобы вернуть тебе все
то, что ты потеряла, дитя!
Я гордая, Дуня, и никому другому не скажу
того, что мучит
меня с детства.
Все кругом считают
меня холодной, бесчувственной, жестокой, слишком жестокой и сухой для моих пятнадцати лет, а между
тем…
Веришь ли,
я часто не сплю полночи и жду
того мгновения, когда, вернувшись с какого-нибудь великосветского вечера или из театра, мама пройдет ко
мне в спальню, наклонится над моей постелью, перекрестит и поцелует
меня…
— А
то нет?
Я сама очень одобряю эту штучку. Банан называется! Кушала много раз… — не без гордости заявила Феничка.
И молода-то
я, и неопытна, и слаба здоровьем, не вынесу будто, — говорит, — и регентом
меня над хором опять Онуфрий Ефимович к
тому же поставил.
— Ты смотри, — уже строго увещевала ее, волнуясь, благоразумная девушка, — ты роль-то не забудь… Да говори громче… На репетициях едва под нос себе что-то шептала. Ведь пойми, ради господа, Маша, попечители, гости, все будут… Не осрами, ради самого Христа… За тебя да за мою Дуняшу пуще всего боюсь
я… Ну да,
та ежели и сробеет, Антониночка подскажет. Сбоку за кулисой будет она сидеть. А вот ты уж и не знаю, право, как справишься, — сокрушалась девушка.
— Вы хотите роскоши и богатства, бедные дети, вы получите и
то и другое, — между прочим говорила она, отчеканивая каждое слово этим своим нежным голоском, — но предупреждаю вас:
я не ответственна за
то, что постигнет вас в вашей новой доле. Не жалуйтесь же на добрую фею, если новая жизнь не понравится вам.
«Она или не она? — с напряженным вниманием следя за кружившейся парой, в сотый раз вопрошала себя девочка. — Нет, не она… Если бы это была она,
то бросилась бы ко
мне прежде всего. Ведь она так любила
меня!»
— Мы вместе уедем, Дуняша, ты в учительскую школу свою,
я к маменьке, в магазин, открывать мастерскую. То-то радость будет! Совсем измаялась без помощниц моя старушка! — и Дорушкины обычно спокойные рассудительные глазки принимали нежное, мягкое выражение.
— Ты слышишь, как он играет, Вальтер, и что он играет! Ах, Дуня, эту бесподобную симфонию он сочинил сам… для
меня…
То, что он играет сейчас, называется «Встреча»… В ней юноша встречает девушку и дает ей слово вечно любить ее… Да, Дуня, глупенькая, маленькая птичка… Талантливый, знаменитый, прекрасный Вальтер любит
меня!
Меня, одинокую, никому не нужную, холодную, черствую, нелюбимую даже собственной матерью.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!