Неточные совпадения
— Опять в лесу, непутевая, слонялась?
Ну, постой
ты у меня! Дай срок! Уже будет
тебе крапивой!
— Привез!
Ну, и отлично! Бумаги с
тобой? Прекрасно! Давай сюда. Восемь лет, говоришь? Маленькая! По росту меньше дать можно!
Ну, вот и ладно. Можешь идти. Спасибо, что в сохранности довез. Ступай!..
—
Ну, вот и готово. Говорила
тебе, в кралю писаную
тебя превратим, вот оно так и вышло, — пошутила горбатенькая тетя Леля и, быстро наклонившись к Дуне, неожиданно обняла и поцеловала ее в лоб.
—
Ну, девочка, будь умна, послушна, прилежна. Исполняй все, что от
тебя требуется, и никто не обидит
тебя.
Ты сирота и с этих пор становишься воспитанницей нашего ремесленного приюта.
Тебя будут учить грамоте, Закону Божию, счету и ремеслу. Когда
ты вырастешь,
тебе найдут место, словом, мы всячески будем заботиться о
тебе.
—
Ну, да ладно, пока
тебе все это внове, приобвыкнешь потом, — снисходительно прибавила Елена Дмитриевна и снова открыла какую-то дверь.
—
Ну, что
ты тут наковыряла? — послышался недовольный голос над головой Дуни.
—
Ну уж
ты, Соня, тоже выдумаешь, — рассердилась костлявая Васса. — А как выдаст?
—
Ну, девонька, — обратилась она, гримасничая, к Дуне, — и будет же
тебе нынче баня!
—
Ну,
ты известная неженка. Баронессина любимка. Что и говорить!
— А ну-ка, курносенькая, подойди! Видишь небось сама, что я не кусаюсь, подруг твоих, что были здесь, не обидел и
тебя, даст господь, не съем…
—
Ну, ладно, ладно! Будет! Ладно уж, поревела и будет! На сахарцу. Эка невидаль, подумаешь! Душ заставили принять ненароком. Не зима еще… Не помрешь. А вот, девоньки, послушайте меня, что я вам скажу-то! Цыганка у нас объявилась. Гадальщица. Слышите? Так твою судьбу
тебе расскажет, что любо-дорого. Что с каким человеком через год будет, все увидишь. Приходите нынче вечером в наш средний дортуар. Гадалку вам покажем, — тараторила Липа, и глаза ее лукаво поблескивали на скуластом лице.
—
Ну, что стала? Торопиться надо! Примемся за уборку. Не то на рукодельные часы опоздаем. Беда! — с деловитым, озабоченным видом зашептала Дорушка. — Давай-кась ведро скореича. Я полы вымою, а
ты пыль сотри, да, ради господа бога, осторожнее, Дунюшка! Не приведи господь, разобьем что. Со света сживет Пашка!
Ну, начнем, Дуня!
— Ну-ка, Маша Рыжова, расскажи теперь то же самое и
ты, — приказал батюшка.
— А ну-ка, Дуняша, сколько у
тебя всего пальцев на руках и на ногах? — шутливо говорила она Дуне.
—
Ну, что кричишь! Не признала? — говорит страшный Кащей голосом Вассы Сидоровой. — Няньку разбудить, что ли, хочешь? А я за
тобою! К гадалке, к среднеотделенкам пойдем! Страсть занятно. Оня, Паша, все идем,
ты будешь четвертая!
Ну!
—
Ну, а
ты что же? — наклонилась к Дуне хорошенькая Феничка. — Делай же все то, что другие…
—
Ну, птички,
ну, рыбки мои!
Ну, пичужечки милые, что поделывали без меня? Феничка, плутишка моя! Сколько книжек проглотила, пока я пять месяцев за границей была? А
ты, Любаша, как в рукоделиях преуспеваешь? Маруся Крымцева! Кра-са-ви-ца по-прежнему? Все цветешь, как роза, прелесть моя! А Паланя? Цыганочка черноокая! Все в рукоделии преуспеваешь? Оня Лихарева, башибузук
ты этакий! Толстеет все и свежеет, шалунишка этакая! А Дорушка, где наша умница-разумница? Не вижу Дорушки!
— Сейчас! Сейчас! — засуетилась она и, пристально оглядев свое маленькое стадо, крикнула веселым, приподнятым голосом: — Дорушка Иванова, Соня Кузьменко и
ты, Дуняша. Ну-ка, дети, басню «Ворона и Лисица».
Ты, Дора, за лисицу, Дуняша за ворону, а Соня самую басню. Начинайте, ребятки, позабавьте Софью Петровну! Она вас любит и лелеет! Отплатите ей посильно, порадуйте ее!
—
Ну, господь с
тобою, как знаешь, как знаешь! — любовно глядя на свою любимицу и лаская прильнувшую к ней стриженую головку, роняла Аксинья. Знала она привычку дочурки делиться каждым кусочком с подругами, и сжимается сердце Аксиньи за ее милую Дорушку.
— Сиротинушка
ты моя болезная! Ишь
ты злосчастненькая!
Ну, господь с
тобой. С Дорушкой дружи — вот
тебе и сестричка… А я, так и быть, по праздникам и
тебя в нашу компанию приглашать стану. Все ж не так горько-то будет, не одна, ладно ль так-то? Будешь приходить, Дунюшка?
—
Ну, пожалуйста, брось нюнить… Это еще что такое? Обрадовалась случаю. Слезы дешевы! Раскрыла шлюзы. Куда как хорошо! Пример бесподобный для младших. Паланя!
Тебе говорят! Отвечай сейчас же, что случилось?
— Ага! Вот
ты как! Так вот как! — заспешила она, волнуясь и задыхаясь, — полюбуйтесь на нее, дети! Хороша! Нечего сказать! Преступница! Дрянная злюка! Лгунья! Воровка! Ага! Осмелилась!
Ну, да ладно — получишь свое, поделом получишь! Поделом! Марш со мною сейчас к Екатерине Ивановне! И духу твоего завтра же не будет у нас, мерзкая девчонка!
—
Тебе больно, дядя? — прозвучал далеко слышный детский голосок, звонкий, как ручеек в лесу летом. —
Ну да ничего это, ничего, пройдет. До свадьбы заживет, слышь? Так бабушка Маремьяна говорила. Да
ты не реви, пройдет, говорю, право слово! — И подняв свою тоненькую ручонку, она не смущаясь подняла ее к гладкой, блестящей лысине маленького, поникшего головой человечка и несколько раз погладила и ласково похлопала эту мокрую от бега и падения, совершенно лишенную волос голову.
—
Ну,
ну.
Ты хорошая, славная девчурка, — произнес он ласково и, погладив одной рукой Дуню по головке, другой полез в карман, достал оттуда апельсин и подал его девочке.
—
Ну, полно, полно, не реви… Не сержусь я…
Ну, уж ладно, ступай… Да не болтай зря-то никому об этом… Слышишь? А кормить вас лучше будут, я уж распорядился! Да не реви
ты, экая глупышка!
—
Ну, вот! Так вот
тебе сейчас, как же, держи карман шире! Небось и Пашка, да и «сама»-то, все с ног сбились. Не до нас нынче. Такая новость! Такая!..
— Вот
тебе и
ну!
Ну — лошадям кричат, а мне, Пашеньке, за такую новость поклон и почтение! — засмеялась девочка и даже руки в боки уперла и притопнула ногой.
— Прекрасно. Молчите и слушайте. Дунюшка, иди ко мне поближе… Вот так. Дора, и
ты лезь на кровать. Великолепно, в тесноте да не в обиде.
Ну, молчите, тише вы, начинаю!
—
Ну, что же! Отвечай, когда
тебя спрашивают! — строже произнесла начальница.
— Что ж это
ты, девонька? Чем проштрафилась, а? — зашептала она у уха апатично, с тем же усталым видом опустившейся на стул Наташи. — Попроси прощения хорошенько! Прощения, говорю, попроси… Извинись перед Екатериной Ивановной да Павлой Артемьевной. Ведь волосы-то роскошь какая у
тебя! Когда они еще отрастут-то! Ведь лишиться таких-то, поди, жалко! Попроси же, девонька, авось и простит Екатерина Ивановна. Ведь она у нас — сама доброта. Ангел, а не человек!.. Ну-ка…
—
Ну эта хоть годами молода… Она с Дуней ровесница, успеет еще выучиться! А
тебе, Рыжова, стыдно! Пятнадцатый год, ведь не маленькая! — проговорила она без тени обидного гнева. Зато тетрадки Сони Кузьменко, Дорушки и Дуни доставили полное удовольствие надзирательнице.
— Дурочка твоя Феня! — задумчиво произнесла Дуня и с явным обожаньем взглянула на подругу. — А для меня
ты дороже стала еще больше после болезни.
Тебя я люблю, а не красоту твою. И больная, худая, бледная
ты мне во сто крат еще ближе, роднее. Жальче тогда мне
тебя.
Ну вот, словно вросла
ты мне в сердце. И спроси кто-нибудь меня, красивая
ты либо дурная, ей-богу же, не сумею рассказать! — со своей застенчивой милой улыбкой заключила простодушно девочка.
— Какие милашки! — произнес он развязно, играя хлыстиком. — А вот и настоящая фурия в шляпе! — И прежде, нежели побледневшая от неожиданности горбатенькая надзирательница успела ответить что-либо дерзкому, он юркнул в толпу и, скрывшись за спинами товарищей, хвастливо и звонко говорил кому-то: — Ага! Выиграл пари! А
ты еще спорил, Иртышевский…
Ну, плати мне скорее по уговору… Ага! Не струсил-таки, сказал!
— Мурка! Мурка! Здравствуй, миленький!
Ты ведь узнал нас, правда? Да какой же
ты стал большой и толстый, красивый! А шерстка-то — чистый шелк! И белая, как снежинка!
Ну, теперь
тебя не упрячешь, братец, в муфту! Громадный какой!
—
Ну, знаешь, эти душки — такие, что
тебя из-за каждого камня подстрелить норовят!.. — вмешалась со смехом Васса. — Не читала
ты, а?
—
Ты смотри, — уже строго увещевала ее, волнуясь, благоразумная девушка, —
ты роль-то не забудь… Да говори громче… На репетициях едва под нос себе что-то шептала. Ведь пойми, ради господа, Маша, попечители, гости, все будут… Не осрами, ради самого Христа… За
тебя да за мою Дуняшу пуще всего боюсь я…
Ну да, та ежели и сробеет, Антониночка подскажет. Сбоку за кулисой будет она сидеть. А вот
ты уж и не знаю, право, как справишься, — сокрушалась девушка.
—
Ну, уж
ты не остри, пожалуйста! — отмахнулась от Паши обидевшаяся Любочка. — Я своим голосом дорожу.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «
Ну, — говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // —
Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.