Неточные совпадения
— Здравствуй, девочка, здравствуй! — заговорила незнакомка. —
Вот ты
и у нас. Не бойся! Тебя никто не обидит. У нас добрые, милые девочки, а начальница у нас ласковая, сердечная,
и тебе будет очень хорошо. Не боишься
меня, а?
— За дело, не беспокойтесь, милейшая. Зря не обидим никого. Эта негодница Лихарева работать не захотела. А когда
я ее заставлять стала, палец себе наколола до крови нарочно, чтобы настоять на своем… Ну,
вот я ее
и послала к печке. Пусть постоит да поразмыслит на досуге, хорошо ли так поступать!
—
Я не выдам, — поняв, наконец, что от нее требовалось, проговорила Дуня. —
Вот те Христос, не выдам! —
И истово перекрестилась, глядя на серые осенние небеса.
— Это Маруськины дети. Маруська — наша,
и дети наши. Мы их нашли вчера в чулане, сюда перенесли, сена в сторожке утащили. Надо бы ваты, да ваты нет. Не приведи господь, ежели Пашка узнает. Мы
и от тети Лели скрыли. Не дай бог, найдет их кто, деток наших, в помойку выкинут, да
и нам несдобровать.
Вот только мы пятеро
и знаем:
я — Васса Сидорова, Соня Кузьменко, Дорушка Иванова, Люба Орешкина да Канарейкина Паша. А теперь
и ты будешь знать. Побожись еще раз, что не скажешь.
— Ну, ладно, ладно! Будет! Ладно уж, поревела
и будет! На сахарцу. Эка невидаль, подумаешь! Душ заставили принять ненароком. Не зима еще… Не помрешь. А
вот, девоньки, послушайте
меня, что
я вам скажу-то! Цыганка у нас объявилась. Гадальщица. Слышите? Так твою судьбу тебе расскажет, что любо-дорого. Что с каким человеком через год будет, все увидишь. Приходите нынче вечером в наш средний дортуар. Гадалку вам покажем, — тараторила Липа,
и глаза ее лукаво поблескивали на скуластом лице.
—
Я первая! — тоном, не допускающим возражений, проговорила Васса
и шагнула вперед, бросив на Феничку взгляд, без слов выражавший: «
Вот видишь, какая
я храбрая! А ты
и знать
меня не хочешь».
— Ах, баловные! Ах, баловные!
Вот бы, кажись, срезал
я хорошую прутину, да прутиной-то вас, баловные! Узнали бы, как над благодетельницами смеяться! — шевеля сивыми усами
и улыбаясь помимо воли, шепчет Илья Ильич, смягчая свой грубый голос.
— Сиротинушка ты моя болезная! Ишь ты злосчастненькая! Ну, господь с тобой. С Дорушкой дружи —
вот тебе
и сестричка… А
я, так
и быть, по праздникам
и тебя в нашу компанию приглашать стану. Все ж не так горько-то будет, не одна, ладно ль так-то? Будешь приходить, Дунюшка?
Слушай же, что
я тебе скажу,
вот в чем будет состоять твое искупление: ты сегодня же, после вечерней молитвы, выйдешь на середину столовой
и расскажешь при всех Палане о твоем поступке.
— Ага!
Вот ты как! Так
вот как! — заспешила она, волнуясь
и задыхаясь, — полюбуйтесь на нее, дети! Хороша! Нечего сказать! Преступница! Дрянная злюка! Лгунья! Воровка! Ага! Осмелилась! Ну, да ладно — получишь свое, поделом получишь! Поделом! Марш со
мною сейчас к Екатерине Ивановне!
И духу твоего завтра же не будет у нас, мерзкая девчонка!
— Простите… не гневайтесь… Нарошно… Ах, господи… Обидно было… На вас… Ради Христа… простите… Обиделась за то… что кушать хотелось… А… кормят мало…
и худым…
Вот я… со злости, значит, отплатить думала. Ах, ты, господи! Простите! На исповедь… Надо… Варварушка проститься велела… А
я перед вами грешна…
—
Вот тебе
и ну! Ну — лошадям кричат, а
мне, Пашеньке, за такую новость поклон
и почтение! — засмеялась девочка
и даже руки в боки уперла
и притопнула ногой.
—
Вот те, Христос свят, правда! — так
и вскинулась снова Канарейкина. — Сами увидите. Ой, батюшки! Что ж это
я? Не хватилась бы Пашка! Ой! Ой! Ой! Побегу
я, девоньки! Счастливо оставаться! Барышне от вас передам поклон. Передать аль нет?
—
Вот неправда! — слегка усмехаясь
и мгновенно бледнея от волнения, произнесла всеобщая любимица. —
Я не холодная, не бесчувственная. Только люблю-то
я тех, кто искренен, кто прост со
мною. А ты что ни слово, то книжными выражениями сыпешь…
И сама, часто не понимая,
мне такие странные
и глупые фразы говоришь. А…
— Прекрасно. Молчите
и слушайте. Дунюшка, иди ко
мне поближе…
Вот так. Дора,
и ты лезь на кровать. Великолепно, в тесноте да не в обиде. Ну, молчите, тише вы, начинаю!
—
Вот, гляди, птица пролетела! Какая большая! А вон идет Жилинский по двору… Точно мячик катится. Вот-то толстенный! А вон Феничка с цыганкой вытряхивают начальницины ковры… А знаешь ли, Феничка не любит
меня больше! — неожиданно определяет Наташа, вздыхает
и делает сердитое лицо…
— Дурочка твоя Феня! — задумчиво произнесла Дуня
и с явным обожаньем взглянула на подругу. — А для
меня ты дороже стала еще больше после болезни. Тебя
я люблю, а не красоту твою.
И больная, худая, бледная ты
мне во сто крат еще ближе, роднее. Жальче тогда
мне тебя. Ну
вот, словно вросла ты
мне в сердце.
И спроси кто-нибудь
меня, красивая ты либо дурная, ей-богу же, не сумею рассказать! — со своей застенчивой милой улыбкой заключила простодушно девочка.
— Какие милашки! — произнес он развязно, играя хлыстиком. — А
вот и настоящая фурия в шляпе! —
И прежде, нежели побледневшая от неожиданности горбатенькая надзирательница успела ответить что-либо дерзкому, он юркнул в толпу
и, скрывшись за спинами товарищей, хвастливо
и звонко говорил кому-то: — Ага! Выиграл пари! А ты еще спорил, Иртышевский… Ну, плати
мне скорее по уговору… Ага! Не струсил-таки, сказал!
И вот, лишенная личного счастья, обреченная с детства на долгую серую жизнь,
я под руководством моей доброй, теперь уже, увы! покойной матери научилась отдавать себя всю на пользу маленьких, беззащитных существ, стрижек моих ненаглядных.
— Все это прекрасно, — едва вслушавшись в его слова, произнесла Наташа, — вы
вот что скажите
мне: неужели вам не стыдно дружить с теми скверными мальчишками, которые позволяют себе смеяться над обиженными судьбою людьми? —
И говоря это, она даже побледнела, воскресив в своей памяти недавнюю сцену,
и вызывающе взглянула на юношу.
Года два он прожил там со
мною, мой милый, единственный друг…
И вот однажды его укусила бешеная собака…
Я всеми силами старалась спасти его…
И не могла… Он умер,
и начальница нашего пансиона, очень жалевшая
меня, приказала сделать с него чучело
и подарила его
мне… моего бедного мертвого Мурку… Но мертвый не может заменить живого… А
я так привязалась к нему! Ведь он был единственным существом в мире, которое
меня любило! — глухо закончила свой рассказ Нан…
—
Вот, тетя Маро, кто
мне помогал переносить тяжелые дни! Ну, не правда ли, ведь она прелесть, моя Дуняша!
Я же говорила…
И когда вы будете навещать
меня в приюте, вы должны получше познакомиться с нею… Не правда ли, ведь вы будете навещать
меня, да?
И сердце у
меня бьется
вот так… сильно-сильно, как сейчас…
— Ты смотри, — уже строго увещевала ее, волнуясь, благоразумная девушка, — ты роль-то не забудь… Да говори громче… На репетициях едва под нос себе что-то шептала. Ведь пойми, ради господа, Маша, попечители, гости, все будут… Не осрами, ради самого Христа… За тебя да за мою Дуняшу пуще всего боюсь
я… Ну да, та ежели
и сробеет, Антониночка подскажет. Сбоку за кулисой будет она сидеть. А
вот ты уж
и не знаю, право, как справишься, — сокрушалась девушка.
— Дорушка, на весла.
Я тоже, — возбужденно говорила молоденькая баронесса. — Дуняша, ты на руль. Не умеешь править? Вздор! Это очень просто. Тяни за веревку, направо
и налево.
Вот так. Налево — сюда. Да ты только
меня слушайся, что
я буду говорить,
и дело в шляпе. Без команды не двигай рулем. Поняла?
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». //
И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… //
И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.