Неточные совпадения
Рассказы
же они прочтут, и даже, быть может, усвоят.
Один начальник как приехал, так первым делом приступил к сломке пола в губернаторском кабинете — и что
же? сломать-то сломал, а нового на
его место построить не успел! «Много, — говорил
он потом, когда прощался с нами, — много намеревался я для пользы сделать, да, видно, Богу, друзья мои, не угодно!» И действительно, приехал на место
его новый генерал и тотчас
же рассудил, что пол надо было ломать не в кабинете, а в гостиной, и соответственно с этим сделал надлежащее распоряжение.
Говорят, что прежде можно было допускать засиживаться на одном месте, потому что тогда ничего больше от администратора не требовалось, кроме того, чтоб
он был администратором; нынче
же будто бы требуется, чтоб
он, кроме того, какую-то «суть» понимал.
Верьте, что
он поймет тотчас
же и почнет такие чудеса отчеканивать, что вы даже залюбуетесь, на
него глядя.
Это все равно как видел я однажды на железоделательном заводе молот плющильный; молот этот одним ударом разбивал и сплющивал целые кувалды чугунные, которые в силу было поднять двум человекам, и тот
же самый молот, когда
ему было внушаемо о правилах учтивости, разбивал кедровый орешек, положенный на стекло карманных часов, и притом разбивал так ласково, что стекла нисколько не повреждал.
А потому, если отбывающий начальник учинил что-нибудь очень великое, как, например: воздвигнул монумент, неплодоносные земли обратил в плодоносные, безлюдные пустыни населил, из сплавной реки сделал судоходную, промышленность поощрил, торговлю развил или приобрел новый шрифт для губернской типографии, и т. п., то о таких делах должно упомянуть с осторожностью, ибо сие не всякому доступно, и новый начальник самое упоминовение об
них может принять за преждевременное
ему напоминание: и ты, дескать, делай то
же.
Назначен
он был к нам еще при прежнем главноначальствующем (нынешний главноначальствующий хоть и любит старичков, но в гражданском состоянии, а не на службе, на службе
же любит молодых чиновников, которые интересы тех гражданских старичков лучше, нежели
они сами, поддержать в состоянии), но недолго повластвовал.
— А знаете ли вы, что дурака-то нашего уволили? — спросил
он меня с первого
же слова.
Сказавши это,
его превосходительство удалился во внутренние комнаты; за
ним последовали полициймейстер и правитель канцелярии; я
же должен был с носом отправиться в переднюю.
Разумеется, все
они тотчас
же отправились домой и занялись чтением «Московских ведомостей», дабы ближе ознакомиться с политическим положением России и усвоить себе некоторые необходимые в красноречии обороты.
В четыре часа отъезжающий прибыл в залу, сопровождаемый двумя ассистентами, и все присутствующие тотчас
же сгруппировались вокруг
него.
Да;
он не оставил нас, наш добрый старый начальник;
он поселился тут
же, вместе с достойною своею супругой Анной Ивановной, в подгородном своем имении, и там, на лоне природы-матери, употребляет все усилия, чтобы блаженствовать.
— Отчего
же мнение вашества не было принято в уважение? — иногда спрашивают
его веселые собеседники.
И действительно, я зашел в кофейную Амбиеля (в доме армянской церкви) и на двугривенный приобрел сладких пирожков (тогда двугривенный стоил в Петербурге восемьдесят копеек на ассигнации, в Москве
же ценность
его доходила до рубля) и разделил
их с доброю своею подругой.
«Однажды один председатель, слывший в обществе остроумцем (я в то время служил уже симбирским помпадуром), сказал в одном публичном месте: „Ежели бы я был помпадуром, то всегда ходил бы в колпаке!“ Узнав о сем через преданных людей и улучив удобную минуту, я, в свою очередь, при многолюдном собрании, сказал неосторожному остроумцу (весьма, впрочем, заботившемуся о соблюдении казенного интереса): „Ежели бы я был колпаком, то, наверное, вмещал бы в себе голову председателя!“
Он тотчас
же понял, в кого направлена стрела, и закусил язык.
Кроме того, мне известно, что, независимо от мемуаров, благодушный старик имеет и другие, еще более серьезные занятия, которым посвящает вечерние досуги свои. А именно,
он пишет различные административные руководства, порою
же разрабатывает и посторонние философические вопросы.
«Прежде всего замечу, что истинный администратор никогда не должен действовать иначе, как чрез посредство мероприятий. Всякое
его действие не есть действие, а есть мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд суть такие
же меры внутренней политики, как и экзекуция. Обыватель всегда в чем-нибудь виноват»…
Надо сказать правду, в последнее время в
нем произошел значительный нравственный переворот; в особенности
же спасительно в этом отношении повлияли действия «нового» по взысканию недоимок (а отчасти и по выбору помпадурши).
Вечером того
же дня старик был счастлив необыкновенно.
Он радовался, что
ему опять удалось сделать доброе дело в пользу страны, которую
он привык в душе считать родною, и, в ознаменование этой радости, ел необыкновенно много. С своей стороны, Анна Ивановна не могла не заметить этого чрезвычайного аппетита, и хотя не была скупа от природы, но сказала...
В этот
же вечер добрый старик прочитал нам несколько отрывков из вновь написанного
им сочинения под названием «Увет молодому администратору», в коих меня особенно поразили следующие истинно вещие слова: «Юный! ежели ты думаешь, что наука сия легка, — разуверься в том! Самонадеянный! ежели ты мечтаешь все совершить с помощью одной необдуманности — оставь сии мечты и склони свое неопытное ухо увету старости и опытности! Перо сие, быть может, в последний раз…»
Наконец, великодушная уступка, сделанная по вопросу о мостовых, докончила начатое и поразила старика до того, что
он тотчас
же объелся, и вот в этом (но только в этом!) смысле может быть признано справедливым мнение, что неумеренность в пище послужила косвенною причиной тех бедственных происшествий, которые случились впоследствии.
— Что ж! Я послужить готов! — отвечал
он и даже приободрился, но тут
же почувствовал новый припадок в желудке и вышел.
Посему, ежели кто вам скажет: идем и построим башню, касающуюся облак, то вы того человека бойтесь и даже представьте в полицию; ежели
же кто скажет: идем, преклоним колена, то вы, того человека облобызав, за
ним последуйте.
Не боящиеся чинов оными награждены не будут; боящемуся
же все дастся, и даже с мечами, хотя бы
он и не бывал в сраженьях против неприятеля.
Через полчаса «молодой человек» вышел из спальной с красными от слез глазами:
он чувствовал, что лишался друга и советника. Что
же касается старика, то мы нашли
его в такой степени спокойным, что
он мог без помех продолжать свои наставления об анархии.
Как бы то ни было, но старый помпадур уехал, до такой степени уехал, что самый след
его экипажа в ту
же ночь занесло снегом. Надежда Петровна с ужасом помышляла о том, что ее с завтрашнего
же дня начнут называть «старой помпадуршей».
Когда заметит, что помпадур в охоте, то сейчас
же со всех сторон так и посыпаются на
него всякие благодатные случайности: и нечаянные прогулки в загородном саду, и нечаянные встречи в доме какой-нибудь гостеприимной хозяйки, и нечаянные столкновения за кулисами во время благородного спектакля.
— Поверьте, mon cher, [Мой дорогой (фр.).] — открывался
он одному из своих приближенных, — эта Бламанже… это своего рода московская пресса! Столь
же податлива… и столь
же тверда! Но что она, во всяком случае, волнует общественное мнение — это так верно, как дважды два!
— Помилуйте! я приехал сюда… и, кроме открытого сердца… клянусь Богом, ничего! — говорил
он, — и что ж на первых
же порах!
— Принеси ты мне, Семен, этой рыбки — знаешь? — командовал полициймейстер в передней. — А вы, Надежда Петровна, все еще в слезах! Матушка! голубушка! да что ж это такое? — продолжал
он, входя в комнату, — ну, поплакали! ну и будет! глазки-то, глазки-то зачем
же портить!
— Чего
же вы боитесь? вы, может быть, думаете, что
он на руку тяжел? Напрасно-с!
он у нас вот как: мухе зла не сделает! вот
он у нас каков!
— Так… это так! — почти закричал
он, как будто воровство груши терзало
его сердце. И вслед за тем как-то так глупо заржал, что старая помпадурша не могла не подумать: «Господи! да какой
же он, однако, глупушка!»
— Да перестаньте
же! разве не видите, что
он весь посинел?
Дело состояло в том, что помпадур отчасти боролся с своею робостью, отчасти кокетничал.
Он не меньше всякого другого ощущал на себе влияние весны, но, как все люди робкие и в то
же время своевольные, хотел, чтобы Надежда Петровна сама повинилась перед
ним. В ожидании этой минуты,
он до такой степени усилил нежность к жене, что даже стал вместе с нею есть печатные пряники. Таким образом дни проходили за днями; Надежда Петровна тщетно ломала себе голову; публика ожидала в недоумении.
— Из-за чего
же он со мной эту комедию играл? — спрашивала она себя, бегая в отчаянье по комнатам и вымещая на Бламанже свою досаду.
Князь был камергером в то
же самое время, когда княжна была фрейлиной; годами
он был даже старше ее, но мог еще с грехом пополам ходить и называл княжну «ma chère enfant».
Прокурор до того разозлился на своего корреспондента за такое непростительно неясное определение, что тут
же разорвал
его письмо в клочки.
В особенности
же негодовал
он в тех случаях, когда
ему, по делам службы, приходилось являться и вообще оказывать некоторую подчиненную аттенцию.
И когда
ему замечали, что все эти лица точно такие
же дворяне, как и
он сам,
он неизменно показывал в ответ фигу и приговаривал...
— Чтоб дворянин пошел продавать себя за двугривенный — да это Боже упаси! Значит, вы, сударь, не знаете, что русский дворянин служит своему государю даром, что дворянское, сударь, дело — не кляузничать, а служить, что писаря, сударь, конечно, необходимы, однако и у меня в депутатском собрании, пожалуй, найдутся писаря, да дворянами-то
их, кукиш с маслом, кто
же назовет?
— Я хочу, чтоб у меня каждый мог иметь все, что
ему нужно, за самую умеренную цену! — продолжал Митенька и даже сам выпучил глаза, вспомнив, что почти такую
же штуку вымолвил в свое время Генрих IV.
— Кушайте
же пирожки;
их шесть лет учились готовить, — насмешливо говорила между тем хозяйка.
— А что
же? — спросил
он предводителя.
Наконец обед кончился. Провожая свою даму в гостиную, Митенька дерзнул даже пожать ей локоть, и хотя
ему не ответили тем
же, однако
же и мины неприятной не сделали. Митеньку это ободрило.
— Что
же, когда Дюсе деньги-то посылать будете? — спросил старик-камердинер Гаврило, снимая с
него сапоги.
— Потому что, в сущности, чего
они желают?
они желают, чтоб всем было хорошо? Прекрасно. Теперь спросим: чего я желаю? я тоже желаю, чтоб всем было хорошо! Следовательно, и я, и
они желаем, в сущности, одного и того
же! Unitibus rebus vires cresca parvunt! [«Viribus unitibus res parvae crescunt» (лат.) — от соединенных усилий малые дела вырастают.] как сказал наш почтеннейший Михаил Никифорович в одной из своих передовых статей!
«Что такое дипломация?» — спрашивает
он себя по этому случаю и тут
же сгоряча отвечает: «Дипломация — это, брат, такое искусство, за которое тебе треухов надавать могут!» Однако и на этой горестной мысли
он долго не останавливается, но спешит к другой и, в конце концов, даже приходит в восторженность.
— И ведь хоть бы кто-нибудь пригласил… невежды! — подумал
он невольно и тут
же сообразил, что это происходит оттого, что губернским сановникам предоставлено слишком мало власти.
В крестьянской реформе
они, подобно г. Н. Безобразову, видели «попытку… прекрасную!», но в то
же время утверждали, что если б от
них зависело, то, конечно, дело устроилось бы гораздо прочнее.
— Я, граф, с своей стороны, готов… — шепнул было Митенька, но тотчас
же и умолк, потому что граф окинул
его величественным взором с ног до головы.