Неточные совпадения
—
Поедем,
поедем. Ах, какая ты слабая! — говорил старик, вставая. — Извините, ваше превосходительство, — проговорил он, проходя гостиную, — захворала вон у
меня.
—
Я этих од решительно читать не могу, — начала она. — Или вот папенька восхищается этим Озеровым. Вообразите себе: Ксения, русская княжна, которых держали взаперти,
едет в лагерь к Донскому — как это правдоподобно!
— Это письмо, — отвечал Калинович, — от матери моей; она больна и извещает, может быть, о своих последних минутах… Вы сами отец и сами можете судить, как тяжело умирать, когда единственный сын не хочет закрыть глаз.
Я, вероятно, сейчас же должен буду
ехать.
— Ах он, мерзавец! Негодяй! Дочь мою осмелился позорить!
Я сейчас пойду к городничему… к губернатору сейчас
поеду…
Я здесь честней всех… К городничему! — говорил старик и, как его ни отговаривали, начал торопливо одеваться.
— До предчувствий дело дошло! Предчувствие теперь виновато! — проговорил Калинович. — Но так как
я в предчувствие решительно не верю, то и
поеду, — прибавил он с насмешкою.
— Если вы
поедете к князю, то не приезжайте ни сегодня, ни завтра… не ходите совершенно к нам:
я видеть вас не хочу… эгоист!
— Пошел домой,
я не хочу с тобой, скотом,
ехать! — сказал он и пошел пешком. Терка пробормотал себе что-то под нос и, как ни в чем не бывало, поворотил лошадь и
поехал назад рысью.
«Maman тоже поручила
мне просить вас об этом, и нам очень грустно, что вы так давно нас совсем забыли», — прибавила она, по совету князя, в постскриптум. Получив такое деликатное письмо, Петр Михайлыч удивился и, главное, обрадовался за Калиновича. «О-о, как наш Яков Васильич пошел в гору!» — подумал он и, боясь только одного, что Настенька не
поедет к генеральше, робко вошел в гостиную и не совсем твердым голосом объявил дочери о приглашении. Настенька в первые минуты вспыхнула.
— Вы — как хотите, а
я не
поеду, — отвечала Настенька.
«Боже мой! Как эти люди любят
меня, и между тем какой черной неблагодарностью
я должен буду заплатить им!» — мучительно думал он и решительно не имел духа, как прежде предполагал, сказать о своем намерении
ехать в Петербург и только, оставшись после обеда вдвоем с Настенькой, обнял ее и долго, долго целовал.
— Ну, послушай, друг мой, брось книгу, перестань! — заговорила Настенька, подходя к нему. — Послушай, — продолжала она несколько взволнованным голосом, — ты теперь
едешь… ну, и поезжай: это тебе нужно… Только ты должен прежде сделать
мне предложение, чтоб
я осталась твоей невестой.
— Скажите! — произнес Калинович тоном глубокого сожаления, а сам с собой подумал: «Зачем
меня нелегкая дернула
ехать к этому старью?»
— Потом-с, — продолжал Дубовский, у которого озлобленное выражение лица переменилось на грустное, — потом напечатали…
Еду я получать деньги, и вдруг
меня рассчитывают по тридцати пяти рублей, тогда как
я знаю, что всем платят по пятидесяти.
Я, конечно, позволил себе спросить: на каком праве делается это различие?
Мне на это спокойно отвечают, что не могут более назначить, и сейчас же уезжают из дома. Благороден этот поступок или нет? — заключил он, взглянув вопросительно на Калиновича.
«Э, черт возьми!
Поеду и
я к Амальхен. Надобно же как-нибудь убивать время, а то с ума сойдешь», — подумал он и, взяв извозчика, велел себя везти в Гороховую.
— А, да, далеко
поедем;
я хочу… — отвечала Амальхен.
— Что делать? — возразил Калинович. — Всего хуже, конечно, это для
меня самого, потому что на литературе
я основывал всю мою будущность и, во имя этих эфемерных надежд, душил в себе всякое чувство, всякое сердечное движение. Говоря откровенно,
ехавши сюда,
я должен был покинуть женщину, для которой был все; а такие привязанности нарушаются нелегко даже и для совести!
— И не спрашивай лучше! — проговорила она. — Тогда как получила твое письмо, всем твоим глупостям, которые ты тут пишешь, что хотел
меня кинуть,
я, конечно, не поверила, зная наперед, что этого никогда не может быть. Поняла только одно, что ты болен… и точно все перевернулось в душе: и отца и обет свой — все забыла и тут же решилась, чего бы
мне ни стоило,
ехать к тебе.
Когда задумала
ехать к тебе, сколько
я тут налгала…
Если, говорю,
я оставляю умирающего отца, так это нелегко
мне сделать, и вы, вместо того чтоб
меня хоть сколько-нибудь поддержать и утешить в моем ужасном положении, вы вливаете еще
мне яду в сердце и хотите поселить недоверие к человеку, для которого
я всем жертвую!» И сама, знаешь, горько-горько заплакала; но он и тут
меня не пожалел, а пошел к отцу и такую штучку подвел, что если
я хочу
ехать, так чтоб его с собой взяла, заступником моим против тебя.
«Господи, думаю, что ж
мне делать?» А на сердце между тем так накипело, что не жить — не быть, а
ехать к тебе.
— Потом прощанья эти, расставанья начались, — снова продолжала она. — Отца уж только тем и утешала, что обещала к нему осенью непременно приехать вместе с тобой. И, пожалуйста, друг мой,
поедем… Это будет единственным для
меня утешением в моем эгоистическом поступке.
Из города, впрочем,
я выехала с одной помещицей, — отвечала она, — дура ужасная, и — можешь вообразить мое нетерпение скорей доехать, а она боится: как темно, так останавливаемся ночевать, не
едем…
Поехала, однако, на железную дорогу; там хотела сэкономничать, взяла в третьем классе — и, представь себе, очутилась решительно между мужиками: от тулупов воняет; а тут еще пьяный какой-то навязался, — начал со
мной куртизанить.
— А что, пожалуй, что это и верно! — произнес в ответ ей Белавин. —
Я сам вот теперь себя поверяю! Действительно, это так; а между тем мы занимаем не мили, а сотни градусов, и чтоб иметь только понятие о зодчестве, надобно
ехать в Петербург — это невозможно!.. Страна чересчур уж малообильная изящными искусствами… Слишком уж!..
—
Меня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, — возразила она, —
я знаю, что отец уж пожил…
Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное,
мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни… точно предчувствие какое было: так
я рвалась последнее время
ехать к нему; но Якову Васильичу нельзя было… так ничего и не случилось, что думала и чего желала.
— Не за тем, Яков Васильич, являюсь, — возразил он с усмешкою, — но что собственно вчерашнего числа госпожа наша Полина Александровна, через князя, изволила
мне отдать приказ, что, так как теперича оне изволят за вас замуж выходить и разные по этому случаю будут обеды и балы, и
я, по своей старости и негодности, исполнить того не могу, а потому сейчас должен сбираться и
ехать в деревню… Как все это
я понимать могу? В какую сторону? — заключил старик и принял вопросительную позу.
—
Я и сам с ней говорил, — возразил Калинович с насмешкой. — Сегодня в два часа
еду к ней, — присовокупил он, как бы желая покончить об этом разговор.
— Ах, да, знаю, знаю! — подхватила та. — Только постойте; как же это сделать? Граф этот… он очень любит
меня, боится даже… Постойте, если вам теперь
ехать к нему с письмом от
меня, очень не мудрено, что вы затеряетесь в толпе: он и будет хотеть вам что-нибудь сказать, но очень не мудрено, что не успеет. Не лучше ли вот что: он будет у
меня на бале;
я просто подведу вас к нему, представлю и скажу прямо, чего мы хотим.
— Не знаю, ваше превосходительство, — начал он нерешительным тоном, — какие вы имеете сведения, а
я, признаться сказать,
ехавши сюда, заезжал к князю Ивану. Новый вице-губернатор в родстве с ним по жене — ну, и он ужасно его хвалит: «Одно уж это, говорит, человек с таким состоянием… умный, знающий… человек с характером, настойчивый…» Не знаю, может быть, по родству и прибавляет.
— Слышала, — отвечала вице-губернаторша, не менее встревоженная. — Ecoutez, chere amie [Послушай, дорогая (франц.).], — продолжала она скороговоркой, ведя приятельницу в гостиную, — ты к нему ездишь. Позволь
мне в твоей карете вместо тебя
ехать. Сама
я не могу, да
меня и не пустят; позволь!..
Я хочу и должна его видеть. Он, бедный, страдает за
меня.
— Суфлер, ваше превосходительство, — отвечало пальто. — Так как труппа наша имеет прибыть сюда, и госпожа Минаева, первая, значит, наша драматическая актриса, стали
мне говорить. «Ты теперь, говорит, Михеич,
едешь ранее нашего, явись, значит, прямо к господину вице-губернатору и записку, говорит, предоставь ему от
меня». Записочку, ваше превосходительство, предоставить приказано.
— У вас, кажется, помещение нехорошо;
я постараюсь поместить вас удобнее, — продолжал Калинович. — Ну,
я за тобой приехал, пора уж!
Поедем в моей карете, — прибавил он, обращаясь к Полине.
— Да, — продолжал князь, — жена же эта, как вам известно,
мне родственница и в то же время, как женщина очень добрая и благородная, она понимает, конечно, все безобразие поступков мужа и сегодня именно писала ко
мне, что на днях же нарочно
едет в Петербург, чтобы там действовать и хлопотать…
— Пошел, скажи карете, чтоб она
ехала туда, где
я сейчас был и там отдать эту записку! — сказал он, подавая лоскуток бумаги, на которой написал несколько слов.
— Послать жандарма к полицеймейстеру и велеть ему от моего имени, чтоб он сию же секунду
ехал в острог, осмотрел бы там, все ли благополучно, и сейчас же
мне донес.