Неточные совпадения
В продолжение года капитан не уходил
после обеда домой в свое пернатое царство не более четырех или пяти раз, но и то по каким-нибудь весьма экстренным случаям. Видимо,
что новый гость значительно его заинтересовал. Это, впрочем, заметно даже было из того,
что ко всем словам Калиновича он чрезвычайно внимательно прислушивался.
Лебедев, толкуя таблицу извлечения корней, не то чтоб спутался, а позамялся немного и тотчас же
после класса позван был в смотрительскую, где ему с холодною вежливостью замечено,
что учитель с преподаваемою им наукою должен быть совершенно знаком и
что при недостатке сведений лучше избрать какую-нибудь другого рода службу.
Невдолге
после описанных мною сцен Калиновичу принесли с почты объявление о страховом письме и о посылке на его имя. Всегда спокойный и ровный во всех своих поступках, он пришел на этот раз в сильное волнение: тотчас же пошел скорыми шагами на почту и начал
что есть силы звонить в колокольчик. Почтмейстер отворил, по обыкновению, двери сам; но, увидев молодого смотрителя, очень сухо спросил своим мрачным голосом...
Калинович
после того отвел обоих стариков к окну и весьма основательно объяснил,
что следствием вряд ли они докажут что-нибудь, а между тем Петру Михайлычу, конечно, будет неприятно,
что имя его самого и, наконец, дочери будет замешано в следственном деле.
— Молебен! — сказал он стоявшим на клиросе монахам, и все пошли в небольшой церковный придел, где покоились мощи угодника. Началась служба. В то время как монахи,
после довольно тихого пения, запели вдруг громко: «Тебе, бога, хвалим; тебе, господи, исповедуем!» — Настенька поклонилась в землю и вдруг разрыдалась почти до истерики, так
что Палагея Евграфовна принуждена была подойти и поднять ее.
После молебна начали подходить к кресту и благословению настоятеля. Петр Михайлыч подошел первый.
— Оттого,
что лоб-то у него хорош, он и хочет сделать осмотрительно, и я это в нем уважаю, — проговорил Петр Михайлыч. — А
что насчет опасений брата Флегонта, — продолжал он в раздумье и как бы утешая сам себя, — чтоб
после худого
чего не вышло — это вздор! Калинович человек честный и в Настеньку влюблен.
При таких широких размахах жизни князь, казалось, давно бы должен был промотаться в пух, тем более,
что после отца, известного мота, он получил, как все очень хорошо знали, каких-нибудь триста душ, да и те в залоге.
Надобно сказать,
что Петр Михайлыч со времени получения из Петербурга радостного известия о напечатании повести Калиновича постоянно занимался распространением славы своего молодого друга, и в этом случае чувства его были до того преисполнены,
что он в первое же воскресенье завел на эту тему речь со стариком купцом, церковным старостой, выходя с ним
после заутрени из церкви.
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в котором, благодаря бога, не стало капли приторной чувствительности двадцатых годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и отозвался с уважением об английской — словом, явился в полном смысле литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини изобрел, желая тем показать молодому литератору свою симпатию к художникам и любовь к искусствам, а вместе с тем намекнуть и на свое знакомство с Пушкиным, великим поэтом и человеком хорошего круга, — Пушкиным, которому, как известно, в дружбу напрашивались
после его смерти не только люди совершенно ему незнакомые, но даже печатные враги его, в силу той невинной слабости,
что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя.
Подозревая,
что все это штуки Настеньки, дал себе слово расквитаться с ней за то
после; но теперь, делать нечего, принял сколько возможно спокойный вид и вошел в гостиную, где почтительно поклонился генеральше, Полине и князю, пожал с обязательной улыбкой руку у Настеньки, у которой при этом заметно задрожала головка, пожал, наконец, с такою же улыбкою давно уже простиравшуюся к нему руку Петра Михайлыча и, сделав полуоборот, опять сконфузился: его поразила своей наружностью княжна.
—
Что ж, это чудесно было бы! — подхватывал Калинович. — Впрочем, с одним только условием, чтоб она тотчас
после венца отдала мне по духовной все имение, а сама бы умерла.
После этого чайного завтрака все стали расходиться. М-r ле Гран ушел с своим воспитанником упражняться в гимнастике; княгиня велела перенести свое кресло на террасу, причем князь заметил ей,
что не ветрено ли там, но княгиня сказала,
что ничего — не ветрено. Нетльбет перешла тоже на террасу, молча села и, с строгим выражением в лице, принялась вышивать бродери.
После того князь предложил Калиновичу, если он не устал, пройтись в поле. Тот изъявил, конечно, согласие.
Как бы желая чем-нибудь занять молодого человека, она,
после нескольких минут молчания, придумала, наконец, и спросила его, откуда он родом, и когда Калинович отвечал, —
что из Симбирска, поинтересовалась узнать, далеко ли это.
Полина приехала в амазонке, потому
что после обеда предполагалось катание верхом, до которого княжна, m-r ле Гран и маленький князек были страшные охотники.
Взбешенный всем этим и не зная, наконец,
что с собой делать, он ушел было
после обеда, когда все разъехались, в свою комнату и решился по крайней мере лечь спать; но от князя явился человек с приглашением: не хочет ли он прогуляться?
И поверьте, брак есть могила этого рода любви: мужа и жену связывает более прочное чувство — дружба, которая, честью моею заверяю, гораздо скорее может возникнуть между людьми, женившимися совершенно холодно,
чем между страстными любовниками, потому
что они по крайней мере не падают через месяц
после свадьбы с неба на землю…
Ушедши
после обеда в свой кабинет по обыкновению отдохнуть, он, слышно было,
что не спал: сначала все ворочался, кашлял и, наконец, постучал в стену,
что было всегда для Палагеи Евграфовны знаком, чтоб она являлась.
Калинович обрадовался. Немногого в жизни желал он так, как желал в эту минуту, чтоб Настенька вышла по обыкновению из себя и в порыве гнева сказала ему,
что после этого она не хочет быть ни невестой его, ни женой; но та оскорбилась только на минуту, потому
что просила сделать ей предложение очень просто и естественно, вовсе не подозревая, чтоб это могло быть тяжело или неприятно для любившего ее человека.
— Merci! — отвечал Дубовский, торопливо выпивая вино, и, видимо, тронутый за чувствительную струну, снова продолжал: — Я был, однако, так еще осторожен,
что не позволил себе прямо отнестись в редакцию, а вот именно самого Павла Николаича, встретив в одном доме, спрашиваю,
что могу ли надеяться быть напечатан у них. Он говорил: «Очень хорошо, очень рад». Имел ли я
после того право быть почти уверен?
Мало того;
после каждой ревизии нерадивому чиновнику делана была благодарность,
что и было опубликовано в указах губернского правления тысяча восемьсот тридцать девятого, сорокового и сорок первого годов, а в тысяча восемьсот сорок втором году я награжден был по их представлению орденом св.
— За мое призвание, — продолжал студент, —
что я не хочу по их дудке плясать и сделаться каким-нибудь офицером, они считают меня, как и Гамлета, почти сумасшедшим. Кажется,
после всего этого можно сыграть эту роль с душой; и теперь меня собственно останавливает то,
что знакомых, которые бы любили и понимали это дело, у меня нет. Самому себе доверить невозможно, и потому, если б вы позволили мне прочесть вам эту роль… я даже принес книжку… если вы только позволите…
— Я знаю
чему! — подхватила Настенька. — И тебя за это, Жак, накажет бог. Ты вот теперь постоянно недоволен жизнью и несчастлив, а
после будет с тобой еще хуже — поверь ты мне!.. За меня тоже бог тебя накажет, потому
что, пока я не встречалась с тобой, я все-таки была на что-нибудь похожа; а тут эти сомнения, насмешки… и
что пользы? Как отец же Серафим говорит: «Сердце черствеет, ум не просвещается. Только на краеугольном камне веры, страха и любви к богу можем мы строить наше душевное здание».
—
Что ж тут к лучшему? — перебил Калинович. — Вы сами заклятой гонитель зла…
После этого нашего знакомого чиновного господина надобно только похваливать да по головке гладить.
— Много, конечно, не нужно. Достаточно выбрать лучшие экземпляры. Где же все! — отвечал князь. — Покойник генерал, — продолжал он почти на ухо Калиновичу и заслоняясь рукой, — управлял
после польской кампании конфискованными имениями, и потому можете судить, какой источник и
что можно было зачерпнуть.
— Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов… Помилуйте! — продолжал восклицать князь и потом,
после нескольких минут размышления, снова начал, как бы рассуждая сам с собой: — Значит, теперь единственный вопрос в капитале, и, собственно говоря, у меня есть денежный источник; но
что ж вы прикажете делать — родственный! За проценты не дадут, — скажут: возьми так! А это «так» для меня нож острый. Я по натуре купец: сам не дам без процентов, и мне не надо. Гонор этот, понимаете, торговый.
— Конечно; впрочем,
что ж?.. — заговорил было князь, но приостановился. — По-настоящему, мне тут говорить не следует; как ваше сердце скажет, так пусть и будет, — присовокупил он
после короткого молчания.
— Слава богу,
после генерала осталось добра много: достало бы на лапти не одному этакому беспардонному князю, а и десятку таких; конечно,
что удивлялись, зная, сколь госпожа наша на деньгу женщина крепкая, твердая, а для него ничего не жалела.
[
После слов: «…нелицеприятное прокурорское око» в рукописи было: «Еще отчасти знают, наконец, и потолкуют об ней мужики, потому
что и у них на спинах она кладет иногда свои следы» (стр. 1 об.).]
Вторые — дипломаты, которые в душе вообще не любят начальников, но хвалят потому,
что все-таки лучше: неизвестно, кого еще приблизит к себе, может быть, и меня — так чтоб
после не пришлось менять шкуры.
Таким образом, дело поставлено было в такое положение,
что губернатор едва нашел возможным, чтоб не оставить бедную жертву совершенно без куска хлеба, дать ей место смотрителя в тюремном замке,
что, конечно, было смертным скачком
после почетной должности старшего секретаря.
—
Что же вы умеете
после этого? — спросил Калинович.
Вскоре
после того разнесся слух,
что надворный советник Куропилов не являлся даже к губернатору и, повидавшись с одним только вице-губернатором, ускакал в именье Язвина, где начал, говорят, раскапывать всю подноготную. Приближенные губернатора объявили потом,
что старик вынужденным находится сам ехать в Петербург. При этом известии умы сильно взволновались. Дворянство в первом же клубе решило дать ему обед.
Все эти штуки могли еще быть названы хоть сколько-нибудь извинительными шалостями; но было больше того: обязанный, например, приказанием матери обедать у дяди каждый день, Козленев ездил потом по всему городу и рассказывал,
что тетка его, губернаторша, каждое после-обеда затевает с ним шутки вроде жены Пентефрия […жены Пентефрия.
Мужчины только качали головами и с часу на час ожидали,
что управляющему губернией будет, наконец, сверху такой щелчок,
после которого он и не опомнится.
Я, конечно, очень хорошо знала,
что этим не кончится; и действительно, — кто бы
после того к нам ни приехал, сколько бы человек ни сидело в гостиной, он непременно начнет развивать и доказывать, «как пошло и ничтожно наше барство и
что превосходный представитель, как он выражается, этого гнилого сословия, это ты — извини меня — гадкий, мерзкий, скверный человек, который так развращен,
что не только сам мошенничает, но чувствует какое-то дьявольское наслаждение совращать других».
И
после прямо бы можно было написать,
что действительно вами было представляемо свидетельство, но на имение существующее господина почтмейстера; а почему начальство таким образом распорядилось и подвергло вас тюремному заключению, — вы неизвестны и на обстоятельство это неоднократно жаловались как уголовных дел стряпчему, так и прокурору.
Всякий начальник, взглянув на аттестат, прямо скажет: «Были вы, милостивый государь, секретарем губернского правления, понизили вас сначала в тюремные смотрители, а тут и совсем выгнали: как я вас могу принять!» Ведь он, эхидная душа, поступаючи так со мной, понимал это, и
что ж мне
после того осталось делать?
— Конечно,
что нечего-с! — подтвердил Медиокритский. — Только, откровенно говоря, ваше сиятельство, — прибавил он
после короткого молчания и с какой-то кислой улыбкой, — сколько ни несчастно теперь мое положение, но в это дело мне даром влопываться невозможно.
— Слышала, мой друг… все мне рассказывали, как ты здесь служишь, держишь себя, и я тебе говорю откровенно,
что начала
после этого еще больше тебя уважать, — проговорила она со вздохом.
— Ну-с, так вот как! — продолжала Настенька. —
После той прекрасной минуты, когда вам угодно было убежать от меня и потом так великодушно расплатиться со мной деньгами, которые мне ужасно хотелось вместе с каким-нибудь медным шандалом бросить тебе в лицо… и, конечно, не будь тогда около меня Белавина, я не знаю,
что бы со мной было…
— Она умерла, друг мой; году
после отца не жила. Вот любила так любила, не по-нашему с тобой, а потому именно,
что была очень простая и непосредственная натура… Вина тоже, дядя, дайте нам: я хочу, чтоб Жак у меня сегодня пил… Помнишь, как пили мы с тобой, когда ты сделался литератором? Какие были счастливые минуты!.. Впрочем, зачем я это говорю? И теперь хорошо! Ступайте, дядя.
— Этот человек, — снова заговорила Настенька о Белавине, — до такой степени лелеет себя,
что на тысячу верст постарается убежать от всякого ничтожного ощущения, которое может хоть сколько-нибудь его обеспокоить, слова не скажет,
после которого бы от него чего-нибудь потребовали; а мы так с вашим превосходительством не таковы, хоть и наделали, может быть, в жизни много серьезных проступков — не правда ли?
Но в то время как служебная деятельность была разлита таким образом по всем судебным и административным артериям, в обществе распространилась довольно странная молва: Сашка Козленев, как известный театрал, знавший все закулисные тайны, первый начал ездить по городу и болтать,
что новый губернатор — этот идеал чиновничьего поведения — тотчас
после отъезда жены приблизил к себе актрису Минаеву и проводит с ней все вечера.
Смело уверяя читателя в достоверности этого факта, я в то же время никогда не позволю себе назвать имена совершивших его, потому
что, кто знает строгость и щепетильность губернских понятий насчет нравственности, тот поймет всю громадность уступки, которую сделали в этом случае обе дамы и которая, между прочим, может показать, на какую жертву
после того не решатся женщины нашего времени для служебной пользы мужей.
Что касается губернатора, то
после служебной ломки, которую он почти каждое утро производил, присутствие этих добрых людей, видимо, заставляло его как-то отдыхать душой, и какое-то тихое, отрадное чувство поселяло в нем.
Вскоре
после этой маленькой сцены и в обществе стали догадываться,
что ветер как-то подул с другой стороны.
Факт этот, казалось бы, развязывал для меня, как для романиста, все нити, но в то же время я никак не могу, подобно старым повествователям, сказать,
что главные герои мои
после долговременных треволнений пристали, наконец, в мирную пристань тихого семейного счастия.