Неточные совпадения
— Надеюсь, что вы позволите мне быть у вас, — продолжал Янсутский, слегка кланяясь, — у меня тоже здесь свой дом, который
и вы, может быть, знаете: на Тверской, против церкви; хатка этакая небольшая — на три улицы выходит… Сам я, впрочем,
не живу в нем,
так как бываю в Москве на время только…
— Еще бы
не правда!.. — воскликнула дама. — Вчера была ее горничная Маша у нас. Она сестра моей Кати
и все рассказывала, что господин этот каждый вечер бывает у Домны Осиповны,
и только та очень удивляется: «Что это, говорит, Маша, гость этот
так часто бывает у меня, а никогда тебе ничего
не подарит?»
— Пожалуйста, смиренницу какую нашел! — произнесла насмешливо его собеседница. — Она когда
и с мужем еще жила,
так я
не знаю со сколькими кокетничала!..
— Ну да,
так!.. Для этого только!.. — горячилась дама. — Кокетничала, потому что самой это приятно было; но главное, досадно, — зачем притворничать? Я как-то посмеялась ей насчет этого Бегушева, она вдруг надулась! «Я вовсе, говорит,
не так скоро
и ветрено дарю мои привязанности!..» Знаешь, мне хотела этим маленькую шпильку сказать!
—
И за дело!.. Зачем же вызывать на
такие разговоры, когда кто их сам
не начинает…
— Я их теперь
и не начну больше никогда с ней!.. — сказала дама
и при этом от досады сделала движение рукою, от которого лежавшая на перилах афиша полетела вниз. — Ах! — воскликнула при этом дама совершенно детским голосом
и очень громко,
так что Янсутский вздрогнул даже немного.
— А бог его знает: никак
не объясняет! — отвечала Домна Осиповна. Она, впрочем, вряд ли
и больна была, а только
так это говорила, зная, что Бегушеву нравятся болеющие женщины. — Главное, досадно, что курить
не позволяют! — присовокупила она.
Он увидел бы, например, что между сиденьем
и спинкой дивана затиснут был грязный батистовый платок, перед тем только покрывавший больное горло хозяйки,
и что чистый надет уже был теперь, лишь сию минуту; что под развернутой книгой журнала,
и развернутой, как видно, совершенно случайно, на какой бог привел странице,
так что предыдущие
и последующие листы перед этой страницей
не были даже разрезаны, — скрывались крошки черного хлеба
и не совсем свежей колбасы, которую кушала хозяйка
и почти вышвырнула ее в другую комнату, когда раздался звонок Бегушева.
— А, если бы вопрос только о жизни был, тогда
и говорить нечего; но тут хотят шубу на шубу надеть, сразу хапнуть, как екатерининские вельможи делали: в десять лет
такие состояния наживали, что после три-четыре поколения мотают, мотают
и все-таки промотать
не могут!..
— Очень! — отвечала Домна Осиповна. —
И это чувство во мне, право, до какой-то глупости доходило,
так что когда я совершенно ясно видела его холодность, все-таки никак
не могла удержаться
и раз ему говорю: «Мишель, я молода еще… — Мне всего тогда было двадцать три года… — Я хочу любить
и быть любимой! Кто ж мне заменит тебя?..» — «А любой, говорит, кадет, если хочешь…»
Конечно, ничего, как
и оказалось потом: через неделю же после того я стала слышать, что он всюду с этой госпожой ездит в коляске, что она является то в одном дорогом платье, то в другом… один молодой человек семь шляпок мне у ней насчитал,
так что в этом даже отношении я
не могла соперничать с ней, потому что муж мне все говорил, что у него денег нет,
и какие-то гроши выдавал мне на туалет; наконец, терпение мое истощилось… я говорю ему, что
так нельзя, что пусть оставит меня совершенно; но он
и тут было: «Зачем, для чего это?» Однако я
такой ему сделала ад из жизни, что он
не выдержал
и сам уехал от меня.
— Я вот часто думаю, — продолжала она, — что неужели же я должна была после
такой ужасной семейной жизни умереть для всего
и не позволить себе полюбить другого…
— Да-с, насчет этого мы можем похвастать!.. — воскликнул Бегушев. — Я сейчас тебе портрет ее покажу, — присовокупил он
и позвонил. К нему, однако, никто
не шел. Бегушев позвонил другой раз — опять никого. Наконец он
так дернул за сонетку, что звонок уже раздался на весь дом; послышались затем довольно медленные шаги,
и в дверях показался камердинер Бегушева, очень немолодой, с измятою, мрачною физиономией
и с какими-то глупо подвитыми на самых только концах волосами.
Прокофий пошел медленно
и, войдя в кабинет,
не сейчас доложил, а сначала начал прибирать кофейный прибор,
так что Бегушев сам его спросил...
— Ах, нет, пожалуйста, я вовсе
не желаю вас
так стеснять, — проговорил Тюменев, несколько сконфуженный
и удивленный
такою смешною угодливостью от человека, которому он сейчас только говорил колкости.
Грохов сделал над собою усилие, чтобы вспомнить, кто
такая это была г-жа Олухова, что за дело у ней,
и — странное явление: один только вчерашний вечер
и ночь были закрыты для Григория Мартыныча непроницаемой завесой, но все прошедшее было совершенно ясно в его уме,
так что он, встав, сейчас же нашел в шкафу бумаги с заголовком: «Дело г. г. Олуховых»
и положил их на стол, отпер потом свою конторку
и, вынув из нее толстый пакет с надписью: «Деньги г-жи Олуховой», положил
и этот пакет на стол; затем поправил несколько перед зеркалом прическу свою
и, пожевав, чтоб
не так сильно пахнуть водкой, жженого кофе, нарочно для того в кармане носимого, опустился на свой деревянный стул
и, обратясь к письмоводителю, разрешил ему принять приехавшую госпожу.
— Да, как же, обманешь кого-нибудь этими побасенками: нынешние судьи
не слепо судят
и прямо говорят, что они буквы закона держатся только в делах уголовных, а в гражданских, —
так как надо же в чью-либо пользу решить, — допускают толкования
и, конечно, в вашем деле в вашу пользу
не растолковали бы, потому что вы еще заранее более чем обеспечены были от вашего мужа…
Квартира Елизаветы Николаевны, весьма небольшая, в противоположность дому Домны Осиповны представляла в своем убранстве замечательное изящество
и простоту; в ней ничего
не было лишнего, а если что
и было,
так все очень красивое
и, вероятно, очень дорогое.
— Пожалуйста, папа,
не говорите
так, — остановила его дочь. — Я люблю этого человека
и не позволю никому об нем дурно отзываться.
— А я
и семейного разговора
такого не желаю иметь, — подхватила дочь.
Граф Хвостиков тоже сейчас встал
и поклонился гостье; при этом случае нельзя
не заметить, что поклониться
так вежливо
и вместе с тем с
таким сохранением собственного достоинства, как сделал это граф, вряд ли многие умели в Москве.
— Да, я с болезнью моею
и поездкою за границу
так истрепала мой туалет, что решительно теперь весь возобновляю его!.. — отвечала та
не без важности.
— Знаю я это! Но пусть на картинках это
так и будет; носить же
и надевать на себя
такое платье я никогда бы
не хотела, — произнесла она капризным голосом.
— То есть, пожалуй, генерал-адъютант, штатский только: он статс-секретарь! — отвечал
не без важности Янсутский. — Я, собственно, позвал этого господина, — отнесся он как бы больше к графу, — затем, что он хоть
и надутая этакая скотина, но все-таки держаться к этаким людям поближе
не мешает.
Положение графа было очень нехорошее: если бы изобретенное им предприятие было утверждено, то он все-таки несколько надеялся втянуть Янсутского в новую аферу
и таким образом, заинтересовав его в двух больших делах, имел некоторое нравственное право занимать у него деньги, что было необходимо для графа,
так как своих доходов он ниоткуда
не получал никаких
и в настоящее время, например, у него было в кармане всего только три целковых; а ему сегодняшним вечером нужно было приготовить по крайней мере рублей сто для одной своей любовишки: несмотря на свои 60 лет, граф сильно еще занимался всякого рода любовишками.
— Да разные там разности! — отвечал Янсутский. — О некоторых переменах, предполагаемых в министерстве… о своих беседах с разными высокопоставленными лицами… об их взглядах на Россию! (Но более точным образом определить, что ему рассказывал Тюменев, Янсутский
не мог вдруг придумать: как человек практический, он владел весьма слабым воображением.) В
такие откровенности пустился, что боже упаси!.. Понравился, видно, я ему очень! — заключил он, вставая
и беря свою саблю.
— Я еще этого
не определила точно! — отвечала уклончиво Домна Осиповна. — Акции Хмурина, конечно, теперь очень хорошо стоят, но они могут
и понизиться, все-таки это риск!.. У Хмурина, говорят, много еще их на руках,
и он их дает некоторым знакомым по номинальной цене.
Он застал ее чуть
не в одном белье, раскричался на нее жесточайшим образом за то, что она накануне, на каком-то дурацком вечере, просидела часов до пяти
и теперь была с измятой, как тряпка, кожею, тогда как Янсутский никогда в
такой степени
не желал, как сегодня, чтобы она была хороша собою.
Бегушев невольно потупился: всю молодость свою провел он в свете, кроме того, родился, вырос в очень достаточном семействе, но
таких ярких цветов на платьях дам что-то
не помнил. Впрочем, он
и это явление отнес, по своей привычке, к бездарности века,
не умеющего даже придумать хоть сколько-нибудь сносный туалет для дам.
Граф съел икры, семги, рыбок разных, омаров маринованных,
так что Янсутский
не выдержал
и, подойдя к нему, тихо, но со злостью сказал...
— Извините, сударыни,
не умею, как дамам представляться
и раскланиваться им, — сказал он
и затем указал на своего товарища. — Вон Василий Иваныч у нас… тоже, надо сказать, вместе мы с ним на шоссе воспитание получили… Ну, а ведь на камне да на щебне
не много ловким манерам научишься, —
так вот он недавно танцмейстера брал себе
и теперь как есть настоящий кавалер, а я-с — как был земляник [Земляник — землекоп.],
так и остался.
Хмурин затем поклонился еще раз ей, сел
и принял
такую позу, которой явно показал, что он нисколько
не стесняется
и совершенно привык сидеть перед дамами, перед всякими статс-секретарями
и даже руководствовать всей беседой.
— Я
не нахожу существенной разницы в обоих этих судах, — вмешался в разговор Тюменев, — как тут,
так и там судят лица, выбранные обществом.
На безденежное место тоже больше стараются упрятать человека маленького, смирного,
не горлопана; ну, а где деньгами пахнет,
так там, извините, каждый ладит или сам сесть, а коли сам сесть
не хочет,
так посадит друга
и приятеля, — а
не то, чтобы думали: каков есть внутри себя человек.
—
Так надо сказать-с, — продолжал он, явно разгорячившись, — тут кругом всего этого стена каменная построена: кто попал за нее
и узнал тамошние порядки — ну
и сиди, благоденствуй; сору только из избы
не выноси да гляди на все сквозь пальцы; а уж свежего человека
не пустят туда. Вот теперь про себя мне сказать: уроженец я какой бы то ни было там губернии; у меня нет ни роду, ни племени; человек я богатый, хотел бы, может, для своей родины невесть сколько добра сделать, но мне
не позволят того!
— Верно-с определено! — подтвердил тот с своей стороны. — Хоть теперь тоже это дело (называть я его
не буду, сами вы догадаетесь — какое): пишут они бумагу, по-ихнему очень умную, а по-нашему — очень глупую; шлют туда
и заверяют потом, что там оскорбились, огорчились; а все это вздор — рассмеялись только… видят, что, — сказать это
так, по-мужицки, — лезут парни к ставцу, когда их
не звали к тому.
— Только дело
такое, сударыня, по номинальной цене я
не могу вам продать, прямо выходит двадцать тысяч убытку; значит, разобьемте грех пополам: вы мне накиньте десяточек тысяч,
и я вам уступлю десяток.
В продолжение всего этого разговора Бегушев глаз
не спускал с Домны Осиповны. Он понять
не мог, о чем она могла вести
такую одушевленную
и длинную беседу с этим жирным боровом.
— Ге!.. Маленькие чиновники!.. Маленькие чиновники — дело великое! — воскликнул Янсутский (будь он в более нормальном состоянии, то, конечно,
не стал бы
так откровенничать перед Тюменевым). — Маленькие чиновники
и обеды управляют всей Россией!..
—
Не всем же быть
таким счастливым
и довольным, как вы, — отвечал он ей.
Бегушев принадлежал к тому все более
и более начинающему у нас редеть типу людей, про которых, пожалуй, можно сказать, что это «люди
не практические, люди слова, а
не дела»; но при этом мы все-таки должны сознаться, что это люди очень умные, даровитые
и — что дороже всего — люди в нравственном
и умственном отношении независимые: Бегушев, конечно, тысячекратно промолчал
и не высказал того, что думал; но зато ни разу
не сказал, чего
не чувствовал.
Ни в единый момент своей жизни он
не был рабом
и безусловным поклонником чьей-либо чужой мысли,
так как сам очень хорошо понимал, что умно
и что неумно, что красиво
и что безобразно, что временно, случайно
и что вечно!..
Таким образом, в Европе для Бегушева ничего
не оставалось привлекательного
и заманчивого.
При
таком пессимистическом взгляде на все в Бегушеве
не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии,
и поэзии
не в книгах только
и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось, что он встретит еще женщину, которая полюбит его искренне
и глубоко,
и что он ей ответит тем же.
— Как же мне
не говорить, — продолжала Домна Осиповна. — За то, что я как-то
не по вкусу твоему оделась, ты делаешь мне
такие сцены
и говоришь оскорбления.
— Но пойми ты это, — заговорил он, ударяя себя в грудь, — я желал бы, чтобы ты никогда
не была
такая, какою ты была сегодня. Всегда я видел в тебе скромную
и прилично держащую себя женщину, очень мило одетую,
и вдруг сегодня является в тебе какая-то дама червонная!.. Неужели этот дурацкий вкус замоскворецких купчих повлиял на тебя!
— Ну хоть в
таком виде люби меня. Ты
не сердишься больше на меня? Скажи! — говорила она, вставая
и подходя к Бегушеву.
— Да! — согласилась Домна Осиповна, но в самом деле она
так не думала,
и даже вряд ли те трюфели
не больше ей нравились.
В начале жизни своей,
таким образом, Домна Осиповна, кроме красивого личика, стройного стана
и разнообразной практической изворотливости, ничего
не имела.
Так и случилось: Домна Осиповна в очень недолгом времени сумела пленить господина Олухова, молодого купчика (теперешнего супруга своего),
и, поняв юным умом своим, сколь выгодна была для нее эта партия,
не замедлила заставить сего последнего жениться на себе;
и были даже слухи, что по поводу этого обстоятельства родителями Домны Осиповны была взята с господина Олухова несколько принудительного свойства записочка.