Неточные совпадения
— Съешь!.. Съешь непременно! — повторила настойчиво дама и почти насильно сунула ему
в руку огромную конфекту.
— Это одна моя очень хорошая знакомая, — отвечал Янсутский с некоторой лукавой усмешкой. — Нельзя, знаете, я человек неженатый. Она, впрочем, из очень хорошей здешней фамилии, и больше это можно назвать, что par amour! [по любви! (франц.).]. Честь имею кланяться! — И затем, сев
в свой экипаж и приложив
руку к фуражке, он крикнул: —
В Яхт-клуб!
— Может быть-с, но дело не
в людях, — возразил он, — а
в том, что силу дает этим господам, и какую еще силу: совесть людей становится
в руках Таганки и Якиманки; разные ваши либералы и демагоги, шапки обыкновенно не хотевшие поднять ни перед каким абсолютизмом, с наслаждением, говорят, с восторгом приемлют разные субсидии и службишки от Таганки!
На этих словах он остановился, потому что Прокофий возвратился с портретом
в руках, который он держал задом к себе и глубокомысленно смотрел на него.
— Чего ты ждал от Европы, я не знаю, — сказал Тюменев, разводя
руками, — и полагаю, что зло скорей лежит
в тебе, а не
в Европе: ты тогда был молод, все тебе нравилось, все поселяло веру, а теперь ты стал брюзглив, стар, недоверчив.
(Янсутский
в самом деле двинул
рукой и сжал даже пальцы
в кулак), то
в ней уже не осталось ничего кислорода: он весь поглощен углеродом крови, а чтобы освободить снова углерод, нужна работа солнца; значит, моя работа есть результат работы солнца или, точнее сказать: это есть тоже работа солнца, перешедшая через известные там степени!..
Бегушев слушал Янсутского довольно внимательно и только держал голову потупленною; но Тюменев явно показывал, что он его не слушает: он поднимал лицо свое вверх, зевал и, наконец, взял
в руки опять портрет Домны Осиповны и стал рассматривать его.
— Ну, положим, что и побольше, — возразил Янсутский. — Я-с эти дела знаю очень хорошо: я был и производителем работ, и начальником дистанции, и подрядчиком, и директором, —
в настоящее время нескольких компаний, — и вот, кладя
руку на сердце, должен сказать, что точно: вначале эти дела были превосходные, но теперь этой конкуренцией они испорчены до последней степени.
— Выдал-с! — отвечал Грохов и, отыскав
в деле Олуховых сказанную бумагу, подал ее Домне Осиповне и при этом дохнул на нее струею такого чистого спирта, что Домна Осиповна зажала даже немножко нос
рукою. Бумагу она, впрочем, взяла и с начала до конца очень внимательно прочла ее и спросила...
От Грохова Домна Осиповна проехала
в одну из банкирских контор. Там,
в первой же со входа комнате, за проволочной решеткой, — точно птица какая, — сидел жид с сильными следами на лице и на
руках проказы; несмотря на это, Домна Осиповна очень любезно поклонилась ему и даже протянула ему
в маленькое отверстие решетки свою
руку, которую жид,
в свою очередь, с чувством и довольно сильно пожал.
— Как, вздор? — спросил граф и от досады переломил даже находящуюся у него
в руках бисквиту и кусочки ее положил себе
в рот: он только что перед тем пил с дочерью шоколад.
Затем он съездил, привез и собственными
руками внес
в избранное им отделение монстры-ананасы, которые, когда уложили их на вазы, доставали своею зеленью чуть не до потолка.
— Боже мой, сколько лет не видались! — воскликнул было он, растопыривая перед Бегушевым
руки и как бы желая заключить его
в свои объятья.
— Сейчас засвечу-с! — отвечал лакей, показывая ему имевшуюся у него
в руках спичку.
Тюменев сейчас же подал
руку m-me Меровой; его уже предуведомил Бегушев,
в каких она находится отношениях с Янсутским, и, может быть, вследствие того на нее Тюменев довольно смело и весьма нежно взглядывал; но она, напротив, больше продолжала вскидывать весьма коротенькие взгляды на Бегушева. Граф Хвостиков хотел было вести Домну Осиповну, но она отстранила его и отнеслась к Хмурину.
— Ну, полноте, пожалуйста, не притворяйтесь, — возразила Домна Осиповна, засовывая свою
руку в его
руку.
За обедом уселись следующим образом: m-me Мерова на месте хозяйки, по правую
руку ее Тюменев, а по левую Бегушев. Домна Осиповна села рядом с Хмуриным, а граф Хвостиков с Офонькиным. Сам Янсутский почти не садился и был
в отчаянии, когда действительно уха оказалась несколько остывшею. Он каждого из гостей своих, глядя ему
в рот, спрашивал...
Но она знала очень хорошо, что Бегушев, несмотря на свои пятьдесят лет, был еще мечтатель и безумец; чего доброго, он, пожалуй, насильно ей свяжет
руки, посадит
в экипаж и увезет за границу.
Домна Осиповна закрыла себе сначала глаза
рукой, провела потом этой
рукой по лицу и, с свойственной ей силой характера овладев, наконец, собою, возвратилась
в кабинет.
Бегушев, выйдя на улицу, не сел
в экипаж свой, а пошел на противоположный тротуар и прямо заглянул
в освещенные окна кабинета Домны Осиповны. Он увидел, что Олухов подошел к жене, сказал ей что-то и как будто бы хотел поцеловать у ней
руку. Бегушев поспешил опустить глаза
в землю и взглянул
в нижний этаж; там он увидел молодую женщину, которая
в домашнем костюме разбирала и раскладывала вещи. Бегушеву от всего этого сделалось невыносимо грустно, тошно и гадко!
Бегушев слегка и молча мотнул головою, приподняв ее немного с подушки. Перехватов,
в свою очередь, тоже не без апломба уселся
в кресла и первоначально стал тереть свои красивые
руки, чтобы согреть их, а потом взял Бегушева за пульс.
В передней Домна Осиповна, подавая ему на прощанье
руку, вместе с тем передала и десятирублевую бумажку, ценность которой Перехватов очень точно определил по одному осязанию и мысленно остался не совсем доволен такой платой. «Хотя бы за массу ругательств на докторов, которую я от господина Бегушева выслушал, следовало бы мне заплатить пощедрее!» — подумал он.
— Вот это очень хорошо, что вы приехали к нам
в Москву! — сказала она, дружески и крепко пожимая
руку Тюменеву.
— Да, я поеду! — отвечала та, надевая шляпку, которую уже держала
в руках.
Бегушев
в первый еще раз произнес эти страшные
в настоящем положении дела для Домны Осиповны слова: «Уедем за границу!» Она уехать бы, конечно, желала; но как было оставить ей без ближайшего наблюдения пять миллионов, находящиеся почти
в руках ее мужа? Это до такой степени было близко ее сердцу, что она не удержалась и сказала об этом Бегушеву.
В подтверждение петербургских слухов касательно Меровой и Тюменева, Бегушев получил от сего последнего письмо такого пылкого содержания, что развел от удивления
руками.
Домна Осиповна, еще до поездки его
в Сибирь, видела, что он все как-то ласкался к ней, целовал без всякого повода ее
руки; тогда это не смущало ее; она даже была отчасти довольна такого рода его вниманием, рассчитывая через то сохранить на него более сильное влияние.
— До свиданья! — проговорила Домна Осиповна, всовывая ему
в руку пятирублевку.
Генерал на этот раз был, по заграничному обычаю,
в штатском платье и от этого много утратил своей воинственности. Оказалось, что плечи его
в мундире были ваточные, грудь — тоже понастегана. Коротенькое пальто совершенно не шло к нему и неловко на нем сидело, но при всем том маленькая
рука генерала и с высоким подъемом нога, а более всего мягкие манеры — говорили об его чистокровном аристократическом происхождении. Фамилия генерала была Трахов.
В ресторанчике Адольфа Пеле, должно быть, очень хорошо знали генерала и бесконечно его уважали, потому что сейчас же отвели ему маленькое, но особое отделение. Усевшись там с Бегушевым, он произнес, с удовольствием потирая
руки...
— Чего лучше было наших отношений с вашим другом Ефимом Федоровичем Тюменевым, — объяснил генерал, разводя своими небольшими
руками. — Он каждую неделю у нас обедал… Жена моя, вы знаете, была
в постоянном восторге от него и говорила, что это лучший человек, какого она когда-либо знала, — а теперь мы не кланяемся!
— Я
в Париже, а не
в Петербурге, — и затем приложил пальцы своей
руки к губам, давая тем знать Бегушеву, что он касательно этой встречи должен всю жизнь носить замок на устах своих!
Наконец,
в половине восьмого они направились к вокзалу и едва успели войти
в него, как m-me Мерова, шедшая под
руку с Бегушевым, явно радостным голосом воскликнула: «Ах, и вы тут!..» Бегушев обернулся и увидел, что около них стоял Мильшинский.
Когда все вошли
в залу, то Мильшинский был еще там и, при проходе мимо него Тюменева, почтительно ему поклонился, а тот ему на его поклон едва склонил голову: очень уж Мильшинский был ничтожен по своему служебному положению перед Тюменевым! На дачу согласились идти пешком. Тюменев пошел под
руку с Меровой, а граф Хвостиков с Бегушевым. Граф шел с наклоненной головой и очень печальный. Бегушеву казалось неделикатным начать его расспрашивать о причине ареста, но тот, впрочем, сам заговорил об этом.
Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным, что тот, как только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа
в деле, махал
рукой, усмехался и говорил: «Граф тут ни при чем! Мы ему ничего серьезного никогда не объясняли!» И Хвостиков простодушно воображал, что Хмурин его хвалил
в этом случае.
Тот, конечно, не отказал ему. При прощанье Тюменев с Бегушевым нежно расцеловался, а графу протянул только
руку и даже не сказал ему: «До свиданья!» По отъезде их он немедленно ушел
в свой кабинет и стал внимательно разбирать свои бумаги и вещи: «прямолинейность» и плотный мозг Ефима Федоровича совершенно уже восторжествовали над всеми ощущениями. Граф Хвостиков, едучи
в это время с Бегушевым, опять принялся плакать.
В московском вокзале Татьяну Васильевну встретили: грязный монах с трясущейся головой, к которому она подошла к благословению и потом поцеловала его
руку, квартальный надзиратель, почтительно приложивший
руку к фуражке, и толстый мужик — вероятно деревенский староста; все они сообща ее и генерала усадили
в карету. С кузеном своим Татьяна Васильевна даже не простилась — до того она рассердилась на него за быстро прерванный им накануне разговор.
— Здесь Вирт превосходный! — говорил Хвостиков, показывая
рукой на стоявший
в гостиной рояль. — Надеюсь, что вы подарите нам несколько ваших волшебных звуков!
Старушка пошла. Граф Хвостиков провожал ее. Она было хотела не позволить ему этого, но он следовал за ней и посадил ее под
руку в карету.
Бегушев махнул только на это
рукой и ушел к себе
в спальную.
За попугаем вскоре прибыла Маремьяша, пожилая горничная девушка, с лицом точно татуированным и испещренным черными пятнышками, но
в шляпке, новом бурнусе,
в перчатках и даже с зонтиком
в руках.
Ему припомнилось, что
в этой же зале и он когда-то ходил с Домной Осиповной под
руку, ходил бы, может быть, и до сей поры, если бы сам все,
в своем бешеном безумстве, не разломал и не исковеркал!
— Жил было
в деревне, — отвечал тот, — хотел настоящим фермером сделаться, сам работал — вон мозоли какие на
руках натер! — И Долгов показал при этом свои
руки, действительно покрытые мозолями. — Но должен был бросить все это.
К концу ужина Янсутский, как водится, значительно выпил и, забыв, что он не поклонился даже Бегушеву, подошел к нему и, подпершись обеими
руками в бока, сказал...
Горничная дрожащими
руками то и другое частью расстегнула, а частью разрезала, так что платье, вместе с корсетом, спало с Домны Осиповны, и она осталась
в одном белье. Накладные волосы прически Домна Осиповна своими
руками сорвала с головы и бросила их.
— Нет, — сказала она, закидывая
рукою свои красивые распустившиеся волосы. О, как
в этом виде всегда любил ее Бегушев! — Нет, я не буду с ним совершенно откровенна!.. Он очень оскорбил мое самолюбие, когда я еще ни
в чем не была перед ним виновата!..
В старом салопчике, старом капоре, ведомая под
руку Маремьяшей, она часов
в шесть утра направлялась по грязной, но подмерзшей мостовой
в свой приход.
Войдя
в алтарь, Бегушев пожал священнику
руку, и тот ему тоже пожал.
«На чем же, говорю, он мог прогореть?» — «У него, говорит, более половины состояния
в делах Хмурина лопнуло, а потом он и свое большое колесо не на чистые деньги вел… всему почесть Сибирю должен: мелким капиталистам — кому тысячу, кому три, кому десять!» — «Вы, говорю, тоже кредитор его?» — «Да-с, говорит, и нам бы очень желалось эти маленькие взыскания наши продать кому-нибудь
в одни
руки».
— Прощайте!.. — ответил генерал и
в протянутую
руку Янсутского положил только два пальца.