Неточные совпадения
В Англии и ее колониях письмо есть заветный предмет, который проходит чрез тысячи
рук, по железным и другим дорогам, по океанам, из полушария
в полушарие, и находит неминуемо того, к кому послано, если только он жив, и так же неминуемо возвращается, откуда послано, если он умер или сам воротился туда же.
«Подал бы я, — думалось мне, — доверчиво мудрецу
руку, как дитя взрослому, стал бы внимательно слушать, и, если понял бы настолько, насколько ребенок понимает толкования дядьки, я был бы богат и этим скудным разумением». Но и эта мечта улеглась
в воображении вслед за многим другим. Дни мелькали, жизнь грозила пустотой, сумерками, вечными буднями: дни, хотя порознь разнообразные, сливались
в одну утомительно-однообразную массу годов.
Части света быстро сближаются между собою: из Европы
в Америку —
рукой подать; поговаривают, что будут ездить туда
в сорок восемь часов, — пуф, шутка конечно, но современный пуф, намекающий на будущие гигантские успехи мореплавания.
И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты [
В. Г. Бенедиктов и А. Н. Майков — примеч. Гончарова.], законные дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы на тот поэтический образ, который кидается
в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня
в глазах, не с мечом, не
в короне, а просто
в черном фраке,
в круглой шляпе,
в белом жилете, с зонтиком
в руках.
Посмотрите на постановку и уборку парусов вблизи, на сложность механизма, на эту сеть снастей, канатов, веревок, концов и веревочек, из которых каждая отправляет свое особенное назначение и есть необходимое звено
в общей цепи; взгляните на число
рук, приводящих их
в движение.
Это от непривычки: если б пароходы существовали несколько тысяч лет, а парусные суда недавно, глаз людской, конечно, находил бы больше поэзии
в этом быстром, видимом стремлении судна, на котором не мечется из угла
в угол измученная толпа людей, стараясь угодить ветру, а стоит
в бездействии, скрестив
руки на груди, человек, с покойным сознанием, что под ногами его сжата сила, равная силе моря, заставляющая служить себе и бурю, и штиль.
Оторвется ли руль: надежда спастись придает изумительное проворство, и делается фальшивый руль. Оказывается ли сильная пробоина, ее затягивают на первый случай просто парусом — и отверстие «засасывается» холстом и не пропускает воду, а между тем десятки
рук изготовляют новые доски, и пробоина заколачивается. Наконец судно отказывается от битвы, идет ко дну: люди бросаются
в шлюпку и на этой скорлупке достигают ближайшего берега, иногда за тысячу миль.
«Вы знаете, — начал он, взяв меня за
руки, — как я вас уважаю и как дорожу вашим расположением: да, вы не сомневаетесь
в этом?» — настойчиво допытывался он.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждал не того; я видел это у себя; мне улыбался завтрашний, будничный день. Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности; не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом
в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается
в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.
Я придерживал одной
рукой шляпу, чтоб ее не сдуло
в море, а другую прятал — то за пазуху, то
в карманы от холода.
Вот я думал бежать от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю,
в тропики придем
в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья.
В английское Рождество была крайняя нужда
в работе — своих
рук недоставало: англичане и слышать не хотят о работе
в праздник.
В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Вижу где-то далеко отсюда,
в просторной комнате, на трех перинах, глубоко спящего человека: он и обеими
руками, и одеялом закрыл себе голову, но мухи нашли свободные места, кучками уселись на щеке и на шее.
И пока бегут не спеша за Егоркой на пруд, а Ваньку отыскивают по задним дворам или Митьку извлекают из глубины девичьей, барин мается, сидя на постеле с одним сапогом
в руках, и сокрушается об отсутствии другого.
Мне видится длинный ряд бедных изб, до половины занесенных снегом. По тропинке с трудом пробирается мужичок
в заплатах. У него висит холстинная сума через плечо,
в руках длинный посох, какой носили древние. Он подходит к избе и колотит посохом, приговаривая: «Сотворите святую милостыню». Одна из щелей, закрытых крошечным стеклом, отодвигается, высовывается обнаженная загорелая
рука с краюхою хлеба. «Прими, Христа ради!» — говорит голос.
Краюха падает
в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь, идет к следующей избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха падает
в суму. И сколько бы ни прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая
рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно падает
в каждую подставленную суму.
Он стоял передо мной с фуражкой
в руке.
Иногда он, не зная назначения какой-нибудь вещи, брал ее
в руки и долго рассматривал, стараясь угадать, что бы это такое было, и уже ставил по своему усмотрению.
Попался ему одеколон: он смотрел, смотрел, наконец налил себе немного на
руку. «Уксус», — решил он, сунув стклянку куда-то подальше
в угол.
«Посмотри-ка»! — сказал я Фаддееву, указывая на беспорядок, и, махнув
рукою, ушел
в капитанскую каюту.
Там я кулаком попал
в зеркало, а другой
рукой в стену.
Далее опять франты, женщины, но вместо кружевного платка
в руках женщины — каболка (оборвыш веревки) или банник, а франт трет палубу песком…
Через полчаса он появился с двумя тарелками
в руках.
Он шел очень искусно, упираясь то одной, то другой ногой и держа
в равновесии
руки, а местами вдруг осторожно приседал, когда покатость пола становилась очень крута.
«Боже мой! кто это выдумал путешествия? — невольно с горестью воскликнул я, — едешь четвертый месяц, только и видишь серое небо и качку!» Кто-то засмеялся. «Ах, это вы!» — сказал я, увидя, что
в каюте стоит, держась
рукой за потолок, самый высокий из моих товарищей, К. И. Лосев. «Да право! — продолжал я, — где же это синее море, голубое небо да теплота, птицы какие-то да рыбы, которых, говорят, видно на самом дне?» На ропот мой как тут явился и дед.
Опираясь на него, я вышел «на улицу»
в тот самый момент, когда палуба вдруг как будто вырвалась из-под ног и скрылась, а перед глазами очутилась целая изумрудная гора, усыпанная голубыми волнами, с белыми, будто жемчужными, верхушками, блеснула и тотчас же скрылась за борт. Меня стало прижимать к пушке, оттуда потянуло к люку. Я обеими
руками уцепился за леер.
Он и
в жар и
в холод всегда застегнут, всегда бодр; только
в жар подбородок у него светится, как будто вымазанный маслом;
в качку и не
в качку стоит на ногах твердо, заложив коротенькие
руки на спину или немного пониже, а на ходу шагает маленькими шажками.
Бледный, с подушкой
в руках, он вошел
в общую каюту и лег на круглую софу.
Привезли апельсинов, еще чего-то; приехала прачка, трактирщица; все совали нам
в руки свои адресы, и я опустил
в карман своего пальто еще две карточки, к дюжинам прочих, приобретенных
в Англии.
Напрасно я упрашивал их дать мне походить; они схватили меня с криком за обе
руки и буквально упрятали
в колыбель.
Еще досаднее, что они носятся с своею гордостью как курица с яйцом и кудахтают на весь мир о своих успехах; наконец, еще более досадно, что они не всегда разборчивы
в средствах к приобретению прав на чужой почве, что берут, чуть можно, посредством английской промышленности и английской юстиции; а где это не
в ходу, так вспоминают средневековый фаустрехт — все это досадно из
рук вон.
Изумленный глаз смотрит вокруг, не увидит ли
руки, которая, играя, строит воздушные видения. Тихо, нежно и лениво ползут эти тонкие и прозрачные узоры
в золотой атмосфере, как мечты тянутся
в дремлющей душе, слагаясь
в пленительные образы и разлагаясь опять, чтоб слиться
в фантастической игре…
Не только честный человек, но и вор, даже любовник, не перелезут через такой забор: миллион едва заметных глазу игл вонзится
в руку.
На камине и по углам везде разложены минералы, раковины, чучелы птиц, зверей или змей, вероятно все «с острова Св. Маврикия».
В камине лежало множество сухих цветов, из породы иммортелей, как мне сказали. Они лежат, не изменяясь по многу лет: через десять лет так же сухи, ярки цветом и так же ничем не пахнут, как и несорванные. Мы спросили инбирного пива и констанского вина, произведения знаменитой Констанской горы. Пиво мальчик вылил все на барона Крюднера, а констанское вино так сладко, что из
рук вон.
Мулаты, мулатки
в европейских костюмах; далее пьяные английские матросы, махая
руками, крича во все горло,
в шляпах и без шляп, катаются
в экипажах или толкутся у пристани.
В отеле нас ожидал какой-то высокий, стройный джентльмен, очень благообразной наружности, с самыми приличными бакенбардами, украшенными легкой проседью,
в голубой куртке, с черным крепом на шляпе, с постоянной улыбкой скромного сознания своих достоинств и с предлинным бичом
в руках.
Наконец, европеец старается склонить черного к добру мирными средствами: он протягивает ему
руку, дарит плуг, топор, гвоздь — все, что полезно тому; черный, истратив жизненные припасы и военные снаряды, пожимает протянутую
руку, приносит за плуг и топор слоновых клыков, звериных шкур и ждет случая угнать скот, перерезать врагов своих, а после этой трагической развязки удаляется
в глубину страны — до новой комедии, то есть до заключения мира.
Множество
рук и денег уходит на эти неблагодарные войны, последствия которых
в настоящее время не вознаграждают трудов и усилий ничем, кроме неверных, почти бесплодных побед, доставляющих спокойствие краю только на некоторое время.
«Это не прежняя лошадь», — сказал я Вандику, который,
в своей голубой куртке,
в шляпе с крепом, прямо и неподвижно, с голыми
руками, сидел на козлах.
Может быть, оно так бы и случилось у другого кучера, но Вандик заберет
в руки и расположит все вожжи между полуаршинными своими пальцами и начнет играть ими, как струнами, трогая то первую, то третью или четвертую.
Потом маленькие булки, горячие до того, что нельзя взять
в руку, и отличное сливочное масло.
На южной оконечности горы издалека был виден, как будто
руками человеческими обточенный, громадный камень: это Diamond — Алмаз, камень-пещера,
в которой можно пообедать человекам пятнадцати.
Обе сражавшиеся стороны не имели огнестрельного оружия, и неприятели, при первых выстрелах, бежали, оставив свои жилища
в руках победителей.
Из глубины мрака вышел человек,
в шляпе и пальто, и взял меня за
руку.
«Зимой это большой каскад, — сказал Бен, — их множество тут; вон там, тут!» — говорил он, указывая
рукой в разные места.
В Стелленбоше Ферстфельд сказывал нам, что, за несколько дней перед нами, восьмилетняя девочка сунула
руку в нору ящерицы, как казалось ей, но оттуда выскочила очковая змея и ужалила ее.
Черные еще
в детстве: они пока, как дети, кусают пекущуюся о них
руку.
По тропинке, сквозь кусты, пробрались мы не без труда к круглому небольшому бассейну,
в который струился горячий ключ, и опустили
в него
руки.
Уж было за полночь, когда я из окна видел, как он, с фонариком
в руках, шел домой.
Ее трогали, брали
в руки, но признаков жизни не замечали.
Платье сидело на ней
в обтяжку и обнаруживало круглые, массивные плечи,
руки и прочее, чем так щедро одарила ее природа.