Неточные совпадения
— Надеюсь,
что вы позволите мне быть у вас, — продолжал Янсутский, слегка кланяясь, — у меня тоже здесь свой дом, который и вы, может быть, знаете: на Тверской, против церкви; хатка этакая небольшая — на три улицы выходит… Сам я, впрочем,
не живу в нем, так как бываю в Москве на время
только…
— Еще бы
не правда!.. — воскликнула дама. — Вчера была ее горничная Маша у нас. Она сестра моей Кати и все рассказывала,
что господин этот каждый вечер бывает у Домны Осиповны, и
только та очень удивляется: «
Что это, говорит, Маша, гость этот так часто бывает у меня, а никогда тебе ничего
не подарит?»
— Ну да, так!.. Для этого
только!.. — горячилась дама. — Кокетничала, потому
что самой это приятно было; но главное, досадно, — зачем притворничать? Я как-то посмеялась ей насчет этого Бегушева, она вдруг надулась! «Я вовсе, говорит,
не так скоро и ветрено дарю мои привязанности!..» Знаешь, мне хотела этим маленькую шпильку сказать!
— А бог его знает: никак
не объясняет! — отвечала Домна Осиповна. Она, впрочем, вряд ли и больна была, а
только так это говорила, зная,
что Бегушеву нравятся болеющие женщины. — Главное, досадно,
что курить
не позволяют! — присовокупила она.
Он увидел бы, например,
что между сиденьем и спинкой дивана затиснут был грязный батистовый платок, перед тем
только покрывавший больное горло хозяйки, и
что чистый надет уже был теперь, лишь сию минуту;
что под развернутой книгой журнала, и развернутой, как видно, совершенно случайно, на какой бог привел странице, так
что предыдущие и последующие листы перед этой страницей
не были даже разрезаны, — скрывались крошки черного хлеба и
не совсем свежей колбасы, которую кушала хозяйка и почти вышвырнула ее в другую комнату, когда раздался звонок Бегушева.
Домна Осиповна на это
только усмехнулась: она видела,
что Бегушев начал острить, а потому все это, конечно, очень мило и смешно у него выходило; но чтобы что-нибудь было серьезное в его словах, она и
не подозревала.
— А, если бы вопрос
только о жизни был, тогда и говорить нечего; но тут хотят шубу на шубу надеть, сразу хапнуть, как екатерининские вельможи делали: в десять лет такие состояния наживали,
что после три-четыре поколения мотают, мотают и все-таки промотать
не могут!..
— И вообрази, при моем слабом здоровье я на почтовых проскакала в какие-нибудь сутки триста верст, — вхожу в дом и действительно вижу,
что в моей комнате, перед моим трюмо причесывается какая-то госпожа…
Что я ей сказала, — сама
не помню,
только она мгновенно скрылась…
— Да-с, насчет этого мы можем похвастать!.. — воскликнул Бегушев. — Я сейчас тебе портрет ее покажу, — присовокупил он и позвонил. К нему, однако, никто
не шел. Бегушев позвонил другой раз — опять никого. Наконец он так дернул за сонетку,
что звонок уже раздался на весь дом; послышались затем довольно медленные шаги, и в дверях показался камердинер Бегушева, очень немолодой, с измятою, мрачною физиономией и с какими-то глупо подвитыми на самых
только концах волосами.
— Изменяется, но
только к худшему!.. — отвечал Бегушев. — Скотина совершенная стал: третьего дня у меня обедали кой-кто… я
только что заикнулся ему,
что мы все есть хотим, ну и кончено: до восьми часов и
не подал обеда.
Тюменев при этом едва
только кивнул головой, а руки тоже
не двинул нисколько, и лицо его при этом выражало столько холодности и равнодушия,
что Бегушеву даже сделалось немножко жаль Янсутского.
Бегушев слушал Янсутского довольно внимательно и
только держал голову потупленною; но Тюменев явно показывал,
что он его
не слушает: он поднимал лицо свое вверх, зевал и, наконец, взял в руки опять портрет Домны Осиповны и стал рассматривать его.
— Это купеческий сынок, человек очень добрый, который умеет
только проматывать, но никак
не наживать… Домна Осиповна столько от него страдала, столько перенесла, потому
что каждоминутно видела и мотовство, и прочее все… Она цеплялась за все и употребляла все средства, чтобы как-нибудь сохранить и удержать свою семейную жизнь, но ничто
не помогло.
Грохов сделал над собою усилие, чтобы вспомнить, кто такая это была г-жа Олухова,
что за дело у ней, и — странное явление: один
только вчерашний вечер и ночь были закрыты для Григория Мартыныча непроницаемой завесой, но все прошедшее было совершенно ясно в его уме, так
что он, встав, сейчас же нашел в шкафу бумаги с заголовком: «Дело г. г. Олуховых» и положил их на стол, отпер потом свою конторку и, вынув из нее толстый пакет с надписью: «Деньги г-жи Олуховой», положил и этот пакет на стол; затем поправил несколько перед зеркалом прическу свою и, пожевав, чтоб
не так сильно пахнуть водкой, жженого кофе, нарочно для того в кармане носимого, опустился на свой деревянный стул и, обратясь к письмоводителю, разрешил ему принять приехавшую госпожу.
— Да, как же, обманешь кого-нибудь этими побасенками: нынешние судьи
не слепо судят и прямо говорят,
что они буквы закона держатся
только в делах уголовных, а в гражданских, — так как надо же в чью-либо пользу решить, — допускают толкования и, конечно, в вашем деле в вашу пользу
не растолковали бы, потому
что вы еще заранее более
чем обеспечены были от вашего мужа…
— Pardon, madame, je ne comprends pas ce que cela signifie [Извините, мадам, я
не понимаю,
что это значит (франц.).]: тяжело! Тяжело
только то,
что трудно поднять, но вам, я надеюсь,
не тяжело носить ваше платье, а приятно.
— То есть, пожалуй, генерал-адъютант, штатский
только: он статс-секретарь! — отвечал
не без важности Янсутский. — Я, собственно, позвал этого господина, — отнесся он как бы больше к графу, — затем,
что он хоть и надутая этакая скотина, но все-таки держаться к этаким людям поближе
не мешает.
Положение графа было очень нехорошее: если бы изобретенное им предприятие было утверждено, то он все-таки несколько надеялся втянуть Янсутского в новую аферу и таким образом, заинтересовав его в двух больших делах, имел некоторое нравственное право занимать у него деньги,
что было необходимо для графа, так как своих доходов он ниоткуда
не получал никаких и в настоящее время, например, у него было в кармане всего
только три целковых; а ему сегодняшним вечером нужно было приготовить по крайней мере рублей сто для одной своей любовишки: несмотря на свои 60 лет, граф сильно еще занимался всякого рода любовишками.
— Какой я лев, — скромно возразил тот, но вряд ли, впрочем, в настоящие минуты
не считал себя львом, потому
что очень топорщился и поднимал голову как
только мог высоко.
— Пошто ж мне выдумывать?..
Не выдумываю!.. — отвечал ему как бы совершенно равнодушным тоном Хмурин. — А говорю
только к тому,
что я суда мирового
не боюсь.
— Верно-с определено! — подтвердил тот с своей стороны. — Хоть теперь тоже это дело (называть я его
не буду, сами вы догадаетесь — какое): пишут они бумагу, по-ихнему очень умную, а по-нашему — очень глупую; шлют туда и заверяют потом,
что там оскорбились, огорчились; а все это вздор — рассмеялись
только… видят,
что, — сказать это так, по-мужицки, — лезут парни к ставцу, когда их
не звали к тому.
Можно судить,
что сталось с ним:
не говоря уже о потере дорогого ему существа, он вообразил себя убийцей этой женщины, и
только благодаря своему сильному организму он
не сошел с ума и через год физически совершенно поправился; но нравственно, видимо, был сильно потрясен: заниматься чем-нибудь он совершенно
не мог, и для него началась какая-то бессмысленная скитальческая жизнь: беспрерывные переезды из города в город, чтобы хоть чем-нибудь себя занять и развлечь; каждодневное читанье газетной болтовни; химическим способом приготовленные обеды в отелях; плохие театры с их несмешными комедиями и смешными драмами, с их высокоценными операми, в которых постоянно появлялись то какая-нибудь дива-примадонна с инструментальным голосом, то необыкновенно складные станом тенора (последних, по большей части, женская половина публики года в три совсем порешала).
При таком пессимистическом взгляде на все в Бегушеве
не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии, и поэзии
не в книгах
только и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось,
что он встретит еще женщину, которая полюбит его искренне и глубоко, и
что он ей ответит тем же.
Попойки кабацкой, по мнению Домны Осиповны, тоже совершенно
не было, а были
только все немного выпивши; но она любила даже мужчин навеселе: они всегда в этом случае бывают как-то любезнее. Впрочем, возражать что-либо Бегушеву Домна Осиповна видела,
что совершенно бесполезно, а потому, скрепя сердце, молчала.
Предложение это смутило Домну Осиповну. Она
не хотела, чтобы Бегушев подробно знал ее состояние, и обыкновенно говорила ему
только,
что она женщина обеспеченная.
— «Почтеннейший Григорий Мартынович! Случилась черт знает какая оказия: третьего дня я получил от деда из Сибири письмо ругательное, как
только можно себе вообразить, и все за то,
что я разошелся с женой; если, пишет, я
не сойдусь с ней, так он лишит меня наследства, а это штука, как сам ты знаешь, стоит миллионов пять серебром. Съезди, бога ради, к Домне Осиповне и упроси ее, чтобы она позволила приехать к ней жить, и жить
только для виду. Пусть старый хрыч думает,
что мы делаем по его».
Бегушев побагровел от злости. Он убежден был,
что графа принял Прокофий, и принял с умыслом, а
не просто. Первым его движением было идти и избить Прокофия до полусмерти, но от этого он, как и всегда, удержался,
только лицо его оставалось искаженным от гнева. Граф Хвостиков, заметивший это и относя неудовольствие хозяина к себе, сконфузился и почти испугался.
Бегушев и на это
только молча кивнул головой. Домна Осиповна поняла,
что ей нельзя было оставаться в спальне, и вышла в другую комнату; она очень успокоилась, видя,
что Бегушев болен
не опасно, а скорее
только нравственно потрясен.
— Совершенно одно и то же; и как вы
не понимаете,
что все,
что поглощается нами в течение времени, в течение этого же времени и растрачивается! Я убежден,
что ваше остроумное исчисление пришло
только сию минуту вам в голову, так
что вы
не успели хорошенько обдумать, как оно неосновательно…
— Печатное — да!.. Может быть, и дело; но проболтанное
только языком — ничего!.. Пыль… прах, разлетающийся в пространстве и перестающий существовать; и,
что унизительнее всего, между нами, русскими, сотни таких болтунов, как я, которые никогда никакого настоящего дела
не делали и
только разговаривают и поучают, забывая,
что если бы слова Христа
не записали, так и христианства бы
не существовало.
— Она сошлась
только для виду! — проговорил он. — У мужа ее есть дед богатый, который написал им,
что если они
не сойдутся, то он лишит их пяти миллионов наследства! Они хоть и живут в одном доме, но у него существует другая женщина…
Не сделать этого они нашли очень нерасчетливым!
Всю эту сцену она вела весело и
не без кокетства, желая несколько поконкурировать с m-me Меровой в глазах Тюменева,
чего отчасти и достигнула, потому
что, как
только Домна Осиповна уехала, он
не удержался и сказал Бегушеву...
Из такого мнения Домны Осиповны Бегушев заключил,
что настоящего религиозного чувства в ней совсем
не было и
что она,
не отдавая себе отчета, признавала религию
только с формальной и утилитарной стороны, а это, по его мнению, было хуже даже,
чем безверие нигилистов: те, по крайней мере, веруют в самый принцип безверия.
«Идеал
не высоконький!» — сказал сам себе Бегушев и в то же время решил в своих мыслях,
что у Домны Осиповны ни на копейку
не было фантазии и
что она, по теории Бенеке [Бенеке Фридрих Эдуард (1798–1854) — немецкий философ.], могла идти
только до той черты, до которой способен достигать ум, а
что за этой линией было, — для нее ничего
не существовало.
— О, отравы ее я нисколько
не боюсь! — произнесла Домна Осиповна (она в самом деле нисколько этого
не боялась, а сказала затем
только, чтобы напугать Бегушева, и напугала, как мы видели). — Но я
не могу оставить дома, потому
что она наверное его обокрадет! (Последнего обстоятельства Домна Осиповна действительно боялась.)
В то время как Бегушев страдал от каких-то чисто вымышленных, по мнению Домны Осиповны, страданий, на нее сыпались дела самого серьезного свойства, вызывающие на серьезные беспокойства: мужу она, несмотря на запрещение Бегушева, все-таки написала довольно подробно о поведении его возлюбленной, потому
что Глаша действительно последнее время допивалась почти до чертиков; любовников у нее был уж
не один, а скольким
только угодно было: натура чухонско-петербургской кокотки в ней проснулась во всей своей прелести!!
Бегушев понял,
что в этих словах и ему поставлена была шпилька, но прямо на нее он ничего
не возразил, видя,
что Домна Осиповна и без того была чем-то расстроена, и
только, улыбаясь, заметил ей,
что она сама очень еще недавно говорила,
что ей понятно, почему мужчины
не уважают женщин.
Олухов между тем, выспавшись, почувствовал робость в отношении жены, очень хорошо сознавая,
что без ее участия в делах ему одному ничего
не сделать. Придя к ней вечером, как
только с ней кончилась истерика и она, совершенно еще ослабевшая, лежала в постели, он стал просить у ней прощения. На это ему Домна Осиповна сказала...
Бегушев, когда приезжала к нему Домна Осиповна, был дома и
только заранее еще велел всем говорить,
что он уехал из Москвы. После ее звонка и когда Прокофий
не принял ее, Бегушев усмехнулся, но так усмехаться
не дай бог никому! Через неделю он в самом деле уехал за границу.
— Графу я, конечно,
не напомнил об этом и
только сухо и холодно объявил ему,
что место это обещано другому лицу; но в то же время, дорожа дружбой Ефима Федоровича, я решился тому прямо написать, и вот вам слово в слово мое письмо: «Ефим Федорович, — пишу я ему, — зная ваше строгое и никогда ни перед
чем не склоняющееся беспристрастие в службе, я представляю вам факты… — и подробно описал ему самый факт, — и спрашиваю вас: быв в моем положении, взяли ли бы вы опять к себе на службу подобного человека?»
— В качестве свидетеля,
не больше! — поспешил сказать Янсутский; но втайне он думал,
что не в качестве свидетеля, а ожидал чего-нибудь похуже. — Это в одной
только России могут так распоряжаться… вдруг вызывают человека через посольство, чтобы непременно приехал… Спроси бумагой, если
что нужно, — я им отвечу, а они меня отрывают от всех моих дел, когда у меня здесь, в Париже, и заказов пропасть по моим делам, и многое другое!
Генерал понимал,
что женщину,
не имеющую средств, мужчина должен на последние средства поддерживать, понимал,
что женщина может разорить мужчину: его самого в молодости одна танцовщица так завертела,
что он
только женитьбой поправил состояние; но чтобы достаточной женщине ждать подарков от своего ami de coeur [друга сердца… (франц.).]… это казалось генералу чувством горничных.
— Моя жизнь очень тяжела, — продолжала Мерова, — я по наружности
только смеюсь и болтаю, а спросили бы меня,
что я чувствую… Доктора вон говорят,
что у меня чахотка; а я все
не могу умереть!
Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным,
что тот, как
только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа в деле, махал рукой, усмехался и говорил: «Граф тут ни при
чем! Мы ему ничего серьезного никогда
не объясняли!» И Хвостиков простодушно воображал,
что Хмурин его хвалил в этом случае.
— Виновница тому, — начал Тюменев, —
что мы у тебя так нечаянно обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила,
что на даче у нас ничего
не готовлено,
что сама она поедет к своей модистке и
только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять подобное распоряжение, я
не ведаю! — заключил он и сделал злую гримасу. Видимо,
что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.
Обед хоть и был очень хороший и с достаточным количеством вина, однако
не развеселил ни Тюменева, ни Бегушева, и
только граф Хвостиков, выпивший стаканов шесть шампанского, принялся врать на
чем свет стоит: он рассказывал,
что отец его, то есть гувернер-француз, по боковой линии происходил от Бурбонов и
что поэтому у него в гербе белая лилия — вместо черной собаки, рисуемой обыкновенно в гербе графов Хвостиковых.
— Как вам это покажется, а?.. Хороша?.. — обратился Тюменев к Бегушеву. — На днях
только я выпустил этого негодяя из службы и очень рад был тому, так как он был никуда и ни на
что не годный чиновник; но, признаюсь, теперь жалею: останься он у меня, я давнул бы его порядком за эту проделку!
И слезы, как их ни старался удержать граф, снова заискрились на его глазах, и он
только старался поскорее их смигнуть, чтобы
не сердить ими Бегушева. Собственно, под распоряжением по гардеробу дочери Хвостиков разумел то,
что, собрав оставленные ею вещи и платья в городской квартире Тюменева, продал их за бесценок!
Татьяна Васильевна хотела серьезно побеседовать с Бегушевым, потому
что хоть и
не любила его, но все-таки считала за человека далеко
не дюжинного, — напротив, за очень даже умного, много видевшего, но, к сожалению,
не просвещенного истинно; и с каким бы удовольствием она внесла в его душу луч истинного просвещения, если бы
только он сам захотел того!
— Нет, я — государственник! — возразил генерал, начинавший
не на шутку сердиться на Бегушева,
что тот болтал всю эту чепуху с его супругой, которую Трахов, в свою очередь, тоже считал дурой, но
только ученой и начитанной.