Неточные совпадения
— Бог с ним, с твоим папа, и с его устрицами… Мне еще нужно
в одном
месте быть.
Изящных женщин
в целом мире не стало! — сказал с ударением Бегушев и, встав с своего
места, начал ходить по комнате.
Прокофий при этом и не думал подниматься с
места своего, а только перевел глаза с газеты
в окно и стал смотреть, как коляска отъехала от крыльца и поворачивалась.
На этом
месте Тюменев положил портрет
в сторону и снова заявил желание говорить.
— Изволите вы жить
в Питере: видно, это оченно высоко и далеко, и ничего вы не знаете, как на Руси дела делаются: разве одинако выбираются люди на
места, на которых жалованья платят, или на
места, где одна только страда и труд!
За обедом уселись следующим образом: m-me Мерова на
месте хозяйки, по правую руку ее Тюменев, а по левую Бегушев. Домна Осиповна села рядом с Хмуриным, а граф Хвостиков с Офонькиным. Сам Янсутский почти не садился и был
в отчаянии, когда действительно уха оказалась несколько остывшею. Он каждого из гостей своих, глядя ему
в рот, спрашивал...
Вообще все суждения его об Европе отличались злостью, остроумием и, пожалуй, справедливостью, доходящею иногда почти до пророчества: еще задолго, например, до франко-прусской войны он говорил: «Пусть господа Кошуты и Мадзини сходят со сцены: им там нет более
места, — из-за задних гор показывается каска Бисмарка!» После парижского разгрома, который ему был очень досаден, Бегушев, всегда любивший романские племена больше германских, напился даже пьян и
в бешенстве, ударив по столу своим могучим кулаком, воскликнул: «Вздор-с!
Это вода, которая всюду просачивается и которую ничем нельзя остановить:
в одном
месте захватят,
в другом просочится!
— Для того, что слез и горя там излито много, много горячих молитв вознесено к богу.
В таких
местах мне представляется, что самый воздух пропитан святыней и благочестием.
— Да!.. С письмом, где Ефим Федорович просит меня определить графа Хвостикова на одно вакантное
место. Я давным-давно знаю графа лично… всегда разумел его за остроумного бонмотиста и человека очень приятного
в обществе; но тут вышел такой случай, что лет пятнадцать тому назад он уже служил у меня и занимал именно это
место, которого теперь искал, и я вынужденным был… хоть никогда не слыл за жестокого и бессердечного начальника… был принужден заставить графа выйти
в отставку.
— Графу я, конечно, не напомнил об этом и только сухо и холодно объявил ему, что
место это обещано другому лицу; но
в то же время, дорожа дружбой Ефима Федоровича, я решился тому прямо написать, и вот вам слово
в слово мое письмо: «Ефим Федорович, — пишу я ему, — зная ваше строгое и никогда ни перед чем не склоняющееся беспристрастие
в службе, я представляю вам факты… — и подробно описал ему самый факт, — и спрашиваю вас: быв
в моем положении, взяли ли бы вы опять к себе на службу подобного человека?»
На этом
месте генерал был отвлечен от своего разговора: принесли барбю с дымящимся соусом. При виде этого блага нечто вроде легкого радостного ржания послышалось из груди генерала. Он забыл
в одно мгновение Тюменева, все служебные дрязги и принялся есть.
—
В разных
местах!.. — отвечал Янсутский. — Дюжину устриц!.. — прибавил он гарсону.
В суде начальство хотело было провести и посадить Тюменева на одно из почетных
мест, но он просил позволить ему сесть где приведется, вместе с своими знакомыми; таким образом, он и все прочее его общество очутились на самой задней и высокой скамейке…
Будь на
месте генерала другой человек, он давно бы убежал от Татьяны Васильевны на край света, утопился бы, удавился; но он,
в силу своего превосходного пищеварения, как будто бы не видел ее безобразия, не чувствовал ее злого характера, и только одно его очень уедало: это ее философствование.
В этом отношении граф Хвостиков представлял собою весьма любопытное психическое явление: где бы он ни поселялся или, точнее сказать, где бы ни поставлена была для него кровать —
в собственной ли квартире,
в гостинице ли, или
в каком постороннем приютившем его доме, — он немедля начинал
в этом
месте чувствовать скуку непреодолимую и нестерпимое желание уйти куда-нибудь
в гости!
Художник, наконец, поотодвинулся с своего
места и дал ему возможность снова наблюдать Домну Осиповну, хоть и ненадолго, так как танцы кончились, и ее не видать стало.
В продолжение всего своего наблюдения Бегушев заметил к удовольствию своему, что Домна Осиповна почти не разговаривала с Янсутским, но
в ту сторону, где он стоял, вскидывала по временам глаза.
У Бегушева
в доме каждый праздник обыкновенно принимали священников с их славлением и щедро им платили; только он сам редко к ним выходил, и
место его заступали прежде Прокофий и Минодора, а теперь Аделаида Ивановна, а иногда и граф Хвостиков.
— Что это у вас
в общественном
месте такие собаки, что пройти невозможно?.. — сказал ему Бегушев.
Бегушев поднялся с
места, сел
в коляску и уехал домой. Слова Домны Осиповны, что она напишет ему, сильно его заинтересовали: «Для чего и что она хочет писать мне?» — задавал он себе вопрос.
В настоящую минуту ему больше всего желалось устроить
в душе полнейшее презрение к ней; но, к стыду своему, Бегушев чувствовал, что он не может этого сделать. За обедом он ни слова не сказал графу Хвостикову, что ездил к Домне Осиповне, и только заметил ему по случаю напечатанного графом некролога Олухова...
Тюменев прямо-напрямо бранил Бегушева, что как ему не стыдно рекомендовать на службу подобного пустоголова, как Долгов, и при этом присовокуплял, что Долгов сам неоднократно просил его о
месте письмами, написанными с такой синтаксической неправильностью, с такими орфографическими ошибками, что его разве
в сторожа только можно взять…
Долгов, прочитав письма, решился лучше не дожидаться хозяина: ему совестно было встретиться с ним. Проходя, впрочем, переднюю и вспомнив, что
в этом доме живет и граф Хвостиков, спросил, дома ли тот? Ему отвечали, что граф только что проснулся. Долгов прошел к нему. Граф лежал
в постели, совершенно
в позе беспечного юноши, и с первого слова объявил, что им непременно надобно ехать вечером еще
в одно
место хлопотать по их делу. Долгов согласился.
—
В разных
местах это было… миллионов около шести.
Граф Хвостиков напросился проводить его и, конечно, провез генерала куда-нибудь
в недоброе
место.
Граф Хвостиков воротился домой не очень поздно. С ним случилась ужасная неприятность: он подрался с Янсутским! Произошло это следующим образом: Янсутский проигрывал сряду все партии, так что граф Хвостиков, наконец, усовестился и, объявив, что ему крайняя необходимость ехать
в одно
место, просил Петра Евстигнеевича расплатиться с ним.
Встретив такие сухие и насмешливые ответы, граф счел за лучшее плюнуть на все, — пусть себе делают, как хотят, — и удрал из дому; но, имея синяк под глазом, показаться
в каком-нибудь порядочном
месте он стыдился и прошел
в грязную и табачищем провонялую пивную, стал там пить пиво и толковать с немецкими подмастерьями о политике.
—
В драме есть единство, — заговорил критик, заламывая еще более назад свою голову. — Единство времени,
места и действия, — дообъяснил он.
Но
в это время один из лакеев что-то такое тихо сказал Бегушеву, а потом и графу Хвостикову. Оба они с беспокойством встали с своих
мест и вышли
в переднюю. Там их дожидался Прокофий.
Вслед за тем Бегушев начал ездить по разным присутственным
местам и написал письмо к Тюменеву,
в котором говорил ему, что он желает поступить
в действующую армию на Кавказ и чтобы Тюменев схлопотал ему это
в Петербурге.
Тот спросил Бегушева на его письмо телеграммой: «Зачем ты это делаешь?» — «Затем, — отвечал ему тоже телеграммой Бегушев, — что там я могу хоть немножко быть полезен, а
в другом
месте нет».
На другой день Траховы уехали
в Петербург, куда граф Хвостиков и Долгов написали Татьяне Васильевне письма,
в которых каждый из них, описывая свое страшное денежное положение, просил ее дать им
места.
Средства ее, впрочем, для сей цели ограничивались тем, что она начала толковать и долбить мужу, что он непременно этим двум человекам должен дать
места, — на том основании, что
в настоящее время они гораздо более нужны, чем он сам.
Генерал хотел было сказать жене, что теперь нужны военные люди, а не статские; но зная, что Татьяну Васильевну не урезонишь, ничего не сказал ей и, не спав три ночи сряду, чего с ним никогда не случалось, придумал, наконец, возобновить для графа упраздненное было прежнее
место его; а Долгову, как человеку народа, вероятно, хорошо знающему сельское хозяйство, — логически соображал генерал, — поручить управлять их огромным имением
в Симбирской губернии, Татьяна Васильевна нашла этот план недурным и написала своим просителям, что им будут
места.
— Хоть бы бог привел съездить на Афонские горы [Афонские горы —
в Греции район сосредоточения ряда монастырей и скитов, одно из «святых
мест» православной церкви, когда-то усердно посещаемое богомольцами из России.], — сказала Маремьяша. — Когда мы с Аделаидой Ивановной жили еще
в деревне, к нам заезжал один греческий монах и рассказывал, как там
в монастырях-то хорошо!
Прокофий при этом злобно взглянул на Маремьяшу. Он был с барином и на Афоне; но из этого путешествия помнил то лишь обстоятельство, что у них
в сих святых бы, кажется,
местах украли чемодан.