Неточные совпадения
Таким образом, вся эта святыня как будто
бы навеяна была из-чужа, из католицизма, а между тем Крапчик
только по-русски и умел говорить, никаких иностранных книг не читал и даже за границей никогда не бывал.
— Это, конечно, на вашем месте сделал
бы то же самое каждый, — поспешил вывернуться губернский предводитель, — и я изъявляю
только мое опасение касательно того, чтобы враги наши не воспользовались вашей откровенностью.
— Дослушайте, пожалуйста, и дайте договорить, а там уж и делайте ваши замечания, — произнес он досадливым голосом и продолжал прежнюю свою речь: — иначе и не разумел, но… (и Марфин при этом поднял свой указательный палец) все-таки желательно, чтоб в России не было ни масонов, ни энциклопедистов, а были
бы только истинно-русские люди, истинно-православные, любили
бы свое отечество и оставались
бы верноподданными.
— Другой, пожалуй, кричи: его заставили
бы только замолчать, а вас — нет.
Марфин, впрочем, вряд ли
бы его пощадил и даже, пожалуй, сказал
бы еще что-нибудь посильней, но
только вдруг, как
бы от прикосновения волшебного жезла, он смолк, стих и даже побледнел, увидав входившее в это время в залу целое семейство вновь приехавших гостей, которое состояло из трех молодых девушек с какими-то ангелоподобными лицами и довольно пожилой матери, сохранившей еще заметные следы красоты.
В случае, если ответ Ваш будет мне неблагоприятен, не передавайте оного сами, ибо Вы, может быть, постараетесь смягчить его и поумалить мое безумие, но пусть мне скажет его Ваша мать со всей строгостью и суровостью, к какой
только способна ее кроткая душа, и да будет мне сие — говорю это, как говорил
бы на исповеди — в поучение и назидание.
В голову даже не приходило!» — повторяла она многократно, словно будто
бы была молоденькая смольнянка,
только что впервые открывшая глаза на божий мир и на то, что в нем творится.
Одета Людмила на этот раз была в кокетливый утренний капот, с волосами как будто
бы даже не причесанными, а
только приколотыми шпильками, и — надобно отдать ей честь — поражала своей красотой и миловидностью; особенно у нее хороши были глаза — большие, черные, бархатистые и с поволокой, вследствие которой они все словно
бы где-то блуждали…
Правитель дел потупился, заранее уверенный, что если
бы Крапчик сию же минуту к графу приехал, то тот принял
бы его
только что не с распростертыми объятиями: очень опытный во всех мелких чиновничьих интригах, Звездкин не вполне понимал гладко стелющую манеру обхождения, которой держался его начальник.
Все это некоторые объясняли прямым источником из кармана сенатора, а другие — тем, что к m-me Клавской одновременно со Звездкиным стали забегать разные чиновники, которым угрожала опасность по ревизии; но, как
бы то ни было, в одном
только никто не сомневался: что граф был от нее без ума.
Карты обыкновенно Крапчик клал медленно, аккуратно, одна на другую, как
бы о том
только и помышляя, но в то же время все видел и все подмечал, что делал его партнер, и беспощаднейшим образом пользовался малейшей оплошностью того.
— Следовало
бы, — согласился с ней и муж, — но поди ты, — разве им до того? Полиция наша
только и ладит, как
бы взятку сорвать, а Турбин этот с ума совсем спятил: врет что-то и болтает о своих деньгах, а что человека из-за него убили, — это ему ничего!
Знаю, великий учитель, что везде; но
только не близ Вас, не в Вашем Вифлееме, не в Вашей больнице, в которую я просил
бы Вас взять меня в качестве доктора.
Напрасно к нему приезжали сенатор, губернатор, губернский предводитель, написавший сверх того Егору Егорычу письмо, спрашивая, что такое с ним, — на все это Антип Ильич, по приказанию барина, кротко отвечал, что господин его болен, не может никого принимать и ни с кем письменно сноситься; но когда пришло к Егору Егорычу письмо от Сверстова, он как
бы ожил и велел себе подать обед, питаясь до этого одним
только чаем с просфорой, которую ему, с вынутием за здравие, каждое утро Антип Ильич приносил от обедни.
На другой день Крапчик, как
только заблаговестили к вечерне, ехал уже в карете шестериком с форейтором и с саженным почти гайдуком на запятках в загородный Крестовоздвиженский монастырь, где имел свое пребывание местный архиерей Евгений, аки
бы слушать ефимоны; но, увидав, что самого архиерея не было в церкви, он, не достояв службы, послал своего гайдука в покой ко владыке спросить у того, может ли он его принять, и получил ответ, что владыко очень рад его видеть.
Из людей и вообще из каких-либо живых существ не попадалось никого, и
только вдали как будто
бы что-то такое пробежало, и вряд ли не стая волков.
Но к нему и тут пришла на помощь его рассудительность: во-первых, рассчитывал он, Катрин никак не умрет от любви, потому что наследовала от него крепкую и здоровую натуру, способную не
только вынести какую-нибудь глупую и неудавшуюся страсть, но что-нибудь и посильнее; потом, если
бы даже и постигнуло его, как отца, такое несчастие, то, без сомнения, очень тяжело не иметь близких наследников, но что ж прикажете в этом случае делать?
Молодой человек оказался очень опрятно одетым, даже более того: все на нем было с иголочки, как
бы сейчас
только купленное; волосы у молодого человека были рыжие, слегка кудреватые; глаза тоже почти рыжие, но умные и плутоватые; по своему поклону он показался Крапчику похожим на семинариста.
Капитан при этом самодовольно обдергивал свой вицмундир, всегда у него застегнутый на все пуговицы, всегда с выпущенною из-за борта, как
бы аксельбант, толстою золотою часовою цепочкою, и просиживал у Зудченки до глубокой ночи, лупя затем от нее в Красные казармы пехтурой и не
только не боясь, но даже желая, чтобы на него напали какие-нибудь жулики, с которыми капитан надеялся самолично распорядиться, не прибегая ни к чьей посторонней помощи: силищи Зверев был действительно неимоверной.
— О, черт
бы ее драл!.. — отшучивался он. — У меня, батеньки, может быть того
только с хорошенькими женщинами, а мы таких видали в царстве польском между панночками.
— Что уж мне беречь себя! — полувоскликнула старушка. — Вы
бы только были счастливы, вот о чем каждоминутно молитва моя! И меня теперь то больше всего тревожит, — продолжала она глубокомысленным тоном, — что Людмила решительно не желает, чтобы Егор Егорыч бывал у нас; а как мне это сделать?..
Когда подан был затем кофе, Егор Егорыч, будто
бы так себе, к слову, начал говорить о разного рода ложных стыдах и страхах, которые иногда овладевают людьми, и что подобного страха не следует быть ни у кого, потому что каждый должен бояться одного
только бога, который милосерд и прощает человеку многое, кроме отчаяния.
— Да и другое! — продолжала с упорством Юлия Матвеевна. — Для вас, разумеется, не секрет, что Валерьян очень дурной человек, и я
бы никакой матери не посоветовала выдать за него не
только дочери своей, но даже горничной.
Ко всем этим толкованиям Егора Егорыча Антип Ильич, стоявший у входа церкви, прислушивался довольно равнодушно. Бывая в ней многое множество раз, он знал ее хорошо и
только при возгласе: «redemptio mundi» старик как
бы несколько встрепенулся: очень уж звуками своими эти слова были приятны ему.
Я сделал ту и другую и всегда буду благодарить судьбу, что она, хотя ненадолго, но забросила меня в Польшу, и что
бы там про поляков ни говорили, но после кампании они нас, русских офицеров, принимали чрезвычайно радушно, и я скажу откровенно, что
только в обществе их милых и очень образованных дам я несколько пообтесался и стал походить на человека.
Все
только хлопочут, как
бы потанцевать, в карты, на бильярде поиграть, а чтобы этак почитать, поучиться, потолковать о чем-нибудь возвышенном, — к этому ни у кого нет ни малейшей охоты, а, напротив, смеются над тем, кто это любит: «ну, ты, говорят, философ, занесся в свои облака!».
— Ах, пожалуйста, оставьте нас, женщин, в покое!.. Мы совершенно иначе судим друг о друге!.. — вывертывалась Миропа Дмитриевна из прежде ею говоренного. — Но вы — мужчина, и потому признайтесь мне откровенно, неужели же
бы вы, увлекшись одним
только хорошеньким личиком Людмилы и не сказав, я думаю, с ней двух слов, пожелали даже жениться на ней?
— Да ту же пенсию вашу всю будут брать себе! — пугала его Миропа Дмитриевна и, по своей ловкости и хитрости (недаром она была малороссиянка), неизвестно до чего
бы довела настоящую беседу; но в это время в квартире Рыжовых замелькал огонек, как
бы перебегали со свечками из одной комнаты в другую, что очень заметно было при довольно значительной темноте ночи и при полнейшем спокойствии, царствовавшем на дворе дома: куры и индейки все сидели уж по своим хлевушкам, и
только майские жуки, в сообществе разноцветных бабочек, кружились в воздухе и все больше около огня куримой майором трубки, да еще чей-то белый кот лукаво и осторожно пробирался по крыше дома к слуховому окну.
— Решительным благодеянием, если
бы только ревизующий нашу губернию граф Эдлерс… — хотел было Крапчик прямо приступить к изветам на сенатора и губернатора; но в это время вошел новый гость, мужчина лет сорока пяти, в завитом парике, в черном атласном с красными крапинками галстуке, в синем, с бронзовыми пуговицами, фраке, в белых из нитяного сукна брюках со штрипками и в щеголеватых лаковых сапожках. По своей гордой и приподнятой физиономии он напоминал несколько англичанина.
— Нет, не редок, — скромно возразил ему Федор Иваныч, — и доказательство тому: я картину эту нашел в маленькой лавчонке на Щукином дворе посреди разного хлама и, не дав, конечно, понять торговцу, какая это вещь, купил ее за безделицу, и она была, разумеется, в ужасном виде, так что я отдал ее реставратору, от которого сейчас
только и получил… Картину эту, — продолжал он, обращаясь к князю, — я просил
бы, ваше сиятельство, принять от меня в дар, как изъявление моею глубокого уважения к вам.
— Мало, что мадонна, но даже копия, написанная с мадонны Корреджио [Корреджио — Корреджо, настоящее имя — Антонио Аллегри (около 1489 или 1494—1534) — итальянский живописец.], и я разумею не русскую собственно школу, а
только говорю, что желал
бы иметь у себя исключительно художников русских по происхождению своему и по воспитанию.
— Какое же это проклятие? — воскликнул Сергей Степаныч. — Какой-то архимандрит, — значит, лицо весьма невысокое по своему иерархическому сану, — прокричал: «анафема»? Его
бы надо было
только расстричь за это!
— Вас-то?.. Господи! — произнес как
бы с удивлением швейцар. —
Только теперь у них дочь Василия Михайлыча Попова, но это ничего, пожалуйте!
— О, я
только эти науки и желал
бы знать!.. — воскликнул Аггей Никитич. — Но у меня книг этаких нет… Где их достанешь?
— Надеюсь, что в этом случае вами руководит не одно
только любопытство? — допрашивала ее, как
бы ритор, gnadige Frau.
На другой день Сусанна сама объявила матери, что Егор Егорыч сватается к ней и что она согласна на этот брак. Старуха услыхала это с полным спокойствием, как будто
бы она заранее ожидала этого брака. Своим невыговаривающим и туго двигающимся языком Юлия Матвеевна одного
только потребовала, чтобы, прежде чем Сусанна и Егор Егорыч повенчаются, всему их семейству, не выключая и ее самое, съездить в ближайший уездный городок и испросить благословения у проживающего там юродивого Андреюшки.
Бери Андреюшка деньгами, к нему
бы стеклись богатства великие, но он этого не делал, а принимал подаяния
только калачиками, которыми питался и которых у него хватало для него самого и для всех родных.
Помимо отталкивающего впечатления всякого трупа, Петр Григорьич, в то же утро положенный лакеями на стол в огромном танцевальном зале и уже одетый в свой павловский мундир, лосиные штаны и вычищенные ботфорты, представлял что-то необыкновенно мрачное и устрашающее: огромные ступни его ног, начавшие окостеневать, перпендикулярно торчали; лицо Петра Григорьича не похудело, но
только почернело еще более и исказилось; из скривленного и немного открытого в одной стороне рта сочилась белая пена; подстриженные усы и короткие волосы на голове ощетинились; закрытые глаза ввалились; обе руки, сжатые в кулаки, как
бы говорили, что последнее земное чувство Крапчика было гнев!
Но я просил
бы оказать мне другого рода благодеяние; по званию моему я разночинец и желал
бы зачислиться в какое-нибудь присутственное место для получения чина, что я могу сделать таким образом: в настоящее время я уже выдержал экзамен на учителя уездного училища и потому имею право поступить на государственную службу, и мне в нашем городе обещали зачислить меня в земский суд, если
только будет письмо об том от Петра Григорьича.
— Нет-с, вы тоже извольте его держать при себе, это будет покойнее для вас и для меня; я вот
только просил
бы Катерину Петровну записку Петра Григорьича, которую он мне выдал, изменить на свою!
Но, как
бы ни было, все эти развлечения Ченцову скоро надоели до тошноты, и он принялся умолять жену поехать на зиму в Москву и провести там месяца два. Катрин с полным удовольствием готова была исполнить эту просьбу, но ее
только пугало и останавливало чувство ревности.
— Да так, случайно! — отвечал опешенный этим вопросом Аггей Никитич, так как он вовсе не случайно это сделал, а чтобы отклонить Миропу Дмитриевну от того разговора, который
бы собственно она желала начать и которого Аггей Никитич побаивался. — Мне пришлось раз видеть этого Канарского в одном польском доме, — продолжал он рассказывать, —
только не под его настоящей фамилией, а под именем Януша Немрава.
Миропа Дмитриевна потупилась, понимая так, что Аггей Никитич опять-таки говорит какой-то вздор, но ничего, впрочем, не возразила ему, и Зверев ушел на свою половину, а Миропа Дмитриевна
только кинула ему из своих небольших глаз молниеносный взор, которым как
бы говорила: «нет, Аггей Никитич, вы от меня так легко не отделаетесь!», и потом, вечером, одевшись хоть и в домашний, но кокетливый и отчасти моложавый костюм, сама пришла к своему постояльцу, которого застала в халате.
— Любя вас так много, — объясняла она сквозь слезы, — мне было
бы нетрудно сделаться близкой вам женщиной: стоило
только высказать вам мои чувства, и вы
бы, как мужчина, увлеклись, — согласитесь сами!
Случившийся у Ченцовых скандал возбудил сильные толки в губернском городе; рассказывалось об нем разно и с разных точек зрения; при этом, впрочем, можно было заметить одно, что либеральная часть публики, то есть молодые дамы, безусловно обвиняли Катрин, говоря, что она сама довела мужа до такого ужасного поступка с ней своей сумасшедшей ревностью, и что если
бы, например, им, дамам, случилось узнать, что их супруги унизились до какой-нибудь крестьянки, так они постарались
бы пренебречь этим, потому что это
только гадко и больше ничего!
— Зачем вам жить в здешнем обществе? По вашим средствам вы можете жить во всякой столице, где изберете себе знакомых, каких
только пожелаете!.. — проговорил на это Тулузов, уже слегка разваливаясь в кресле и как
бы совершенно дворянским тоном.
В то время еще обращали некоторое внимание на нравственную сторону жизни господ жертвователей, но простодушнейший Артасьев, вероятно, и не слыхавший ничего о Тулузове, а если и слыхавший, так давно это забывший, и имея в голове одну
только мысль, что как
бы никак расширить гимназическое помещение, не представил никакого затруднения для Тулузова; напротив, когда тот явился к нему и изъяснил причину своего визита, Иван Петрович распростер перед ним руки; большой и красноватый нос его затрясся, а на добрых серых глазах выступили даже слезы.
— Люди мои ничего и понять не могут!.. Они будут видеть
только, что мы сидим и разговариваем!.. Но если
бы они и догадались что-нибудь, так разве пойдут на меня с доносом?
— Это — желание самой Сусанны Николаевны: она высоко ценит наши храмы, в которых с детства молилась, и потому
только в церкви хочет сделать первый шаг ко вступлению в новую область верования и как
бы с благословения нашей церкви!.. Это черта глубокая, не так ли?.. Мы принимаем всех, примем и Сусанну Николаевну, не стесняя нисколько ее верования!..
— Поехать
бы я вас просил, — сказал на это Тулузов, — завтра, часов в одиннадцать утра, когда господин предводитель
только еще просыпается и пьет чай; вы с ним предварительно переговорите, передадите ему, как сами смотрите на мое предложение, а часов в двенадцать и я явлюсь к нему!