Неточные совпадения
Главною причиною его мучений, конечно, было то, что он на свой запрос Людмиле
получил от адмиральши ответ почти через неделю.
— Я, ваше сиятельство,
получил сегодня поутру
от вас бумагу с жалобой на меня раскольника Ермолаева.
— Из этого собственно и
получило начало свое скопчество: люди, вероятно, более суровые, строгие, возмутившись этими обычаями, начали учить, применяя невежественно слова священного писания, что «аще око твое соблажняет тя, изми е и верзи
от себе, и аще десная твоя соблажняет тя, усеци ю и верзи
от себе».
— А я вот в приятной беседе с вами и забыл о главной своей просьбе: я-с на днях
получил от сенатора бумагу с жалобой на меня вот этого самого хлыста Ермолаева, о котором я докладывал вашему преосвященству, и в жалобе этой упомянуты и вы.
— Какое же вы жалованье желаете
получать? — поставил, наконец, последний вопрос
от себя Крапчик.
— Если прикажете, завтра же поеду, — сказал покорным тоном молодой человек и,
получив на билет приказа общественного призрения
от Крапчика расписку, ушел, а на другой день и совсем уехал в имение.
Свою поездку в Москву Юлия Матвеевна предпринимала, решившись продать довольно ценные брильянтовые вещи, которые она
получила в подарок
от обожаемого ею адмирала, когда он был еще ее женихом.
— Нет, не редок, — скромно возразил ему Федор Иваныч, — и доказательство тому: я картину эту нашел в маленькой лавчонке на Щукином дворе посреди разного хлама и, не дав, конечно, понять торговцу, какая это вещь, купил ее за безделицу, и она была, разумеется, в ужасном виде, так что я отдал ее реставратору,
от которого сейчас только и
получил… Картину эту, — продолжал он, обращаясь к князю, — я просил бы, ваше сиятельство, принять
от меня в дар, как изъявление моею глубокого уважения к вам.
— Что делать? Сознаюсь откровенно, что побоялся! — признался Крапчик и затем принялся было точнейшим образом рассказывать, как он сначала не был принимаем князем по болезни того, как
получил потом
от него очень любезное приглашение на обед…
Не прошло и двух недель, как Егор Егорыч
получил новое письмо
от Сусанны, в котором она опять уведомляла его, что у них все идет по-прежнему, но что с ней происходит что-то не прежнее.
Егор Егорыч чрезвычайно желал поскорее узнать, какое впечатление произведут на Сусанну посланные к ней книги, но она что-то медлила ответом. Зато Петр Григорьич
получил от дочери письмо, которое его обрадовало очень и вместе с тем испугало. Впрочем, скрыв последнее чувство, он вошел к Егору Егорычу в нумер с гордым видом и, усевшись, проговорил...
— Все устроится!.. Что тут беспокоиться об этом? — произнес он, не вытерпев, и потом обратился к Михаилу Михайлычу: — Я, как только
получу письмо
от этой девицы, привезу вам прочесть его.
— Мамаша говорит, что мы сегодня
получили письмо
от Музы! — добавила после нее Сусанна.
Воспользовавшись тем, что по вечерам Адонирам ходил осматривать в храме работы, первый из них, Мафусаил, остановил его у южных ворот и стал требовать
от него, чтобы он открыл ему слово мастеров; но Адонирам отказал ему в том и
получил за то
от Мафусаила удар молотком; потом то же повторилось с Адонирамом у северных ворот, где Фанор ударил его киркой.
Удар для самолюбия Крапчика был страшный, так что он перестал даже выезжать в общество: ему стыдно было показаться кому бы то ни было из посторонних на глаза; но гнев божий за все темные деяния Петра Григорьича этим еще не иссяк, и в одно утро он
получил письмо
от Катрин, надписанное ее рукою и запечатанное.
Катрин изорвала записку отца и написала таковую
от себя,
получив которую управляющий ушел.
На следующей неделе Марфины
получили еще письмо, уже из Москвы,
от Аггея Никитича Зверева, которое очень порадовало Егора Егорыча. Не было никакого сомнения, что Аггей Никитич долго сочинял свое послание и весьма тщательно переписал его своим красивым почерком. Оно у него вышло несколько витиевато, и витиевато не в хорошем значении этого слова; орфография у майора местами тоже хромала. Аггей Никитич писал...
В тот час, когда, с ударом к заутрене светлого христова воскресения в почтамтской церкви, отец иерей возгласил: «Христос воскресе!», я
получил радостное известие
от ее превосходительства Натальи Васильевны Углаковой, что Вы сочетались браком с Сусанной Николаевной, и я уверен, что Ваше венчание освещали не одне восковые наши свечи, а и райский луч!»
Между тем Маланья, побуждаемая главным образом корыстью, ждала с великим нетерпением
получить от синьковского барина новое приглашение; когда же такового не последовало, она принялась разведывать, нет ли у нее соперницы, и весьма скоро дознала, что барин этот стал возжаться с своей крепостной крестьянкой из деревни Федюхиной.
Получив это донесение, Тулузов, несмотря на привычку не выражать своих чувств и мыслей, не выдержал и вошел в комнату Екатерины Петровны с сияющим
от радости лицом.
— Так и сделайте! — разрешила ему Катрин. — Пусть он жалуется губернатору… тот не откажется
от своих слов… Но, Василий Иваныч, я прежде всего хочу вам прибавить жалованья… Что же вы с нас до сих пор
получали?.. Какую-нибудь тысячу?.. Я желаю платить вам то, что платил вам мой отец!.. Сколько он вам платил? Говорите!
— Я желаю
получить одну милость
от правительства, — стал отвечать Тулузов, — я личный дворянин, и так как у меня могут быть дети…
Собственно на любви к детям и была основана дружба двух этих старых холостяков; весь остальной день они сообща обдумывали, как оформить затеянное Тулузовым дело, потом сочиняли и переписывали долженствующее быть посланным донесение в Петербург, в котором главным образом ходатайствовалось, чтобы господин Тулузов был награжден владимирским крестом, с пояснением, что если он не
получит столь желаемой им награды, то это может отвратить как его, так и других лиц
от дальнейших пожертвований; но когда правительство явит
от себя столь щедрую милость, то приношения на этот предмет потекут к нему со всех концов России.
Тулузов,
получив от знакомого гимназического чиновничка с этого донесения копию и видя, как оно веско было написано и сколь много клонилось в его пользу, счел преждевременным ехать в Петербург и отправился обратно в Синьково, которого достигнул на другой день вечером.
— Кроме этого грубияна, я
от Валерьяна
получила письмо, которое я не знаю в какое ставит меня положение. Нате, прочтите!
— Да, имею казенную подорожную и
получил вместе с тем прогоны
от казны, — отвечал Пилецкий.
Собственно какой-нибудь существенной пользы для службы Миропа Дмитриевна совершенно не ожидала
от ревизии Аггея Никитича, но она все-таки, по некоторым своим соображениям, желала, чтобы Аггей Никитич, по крайней мере, попугал своей наружностью уездных почтмейстеров, которые, очень порядочно
получая на своих должностях, губернского почтмейстера почти и знать не знали.
— Случилось! — объяснила за нее gnadige Frau, совладевшая, сколько могла, с собой. — Садись и слушай, не тараторь только, пожалуйста! Сусанна Николаевна
получила письмо
от Мартына Степаныча Пилецкого, который пишет, что Валерьян Николаич Ченцов
от несчастной любви застрелился.
Сначала губернский предводитель слушал довольно равнодушно, когда Иван Петрович повествовал ему, что вот один добрый человек из мещанского сословия, движимый патриотическими и христианскими чувствами, сделал пожертвование в тридцать тысяч рублей для увеличения гимназии, за что и
получил от правительства Владимира.
— По весьма простой причине! — объяснил ей Тулузов. — Служа на этом месте, я через шесть лет могу быть утвержден в чине статского советника, а
от этого недалеко
получить и действительного статского советника, и таким образом я буду такой же генерал, каким был и ваш отец.
— А я тебя и не спросила еще, — сказала Муза Николаевна, укутывая сестру в передней, —
получила ли ты письмо
от мамаши из деревни?
Наш честнейший и благороднейший Аггей Никитич нашел при делах земского суда еще два документа, весьма важные для нашего дела: первый — увольнительное свидетельство
от общества, выданное господину Тулузову, но с такой изломанной печатью и с такой неразборчивой подписью, что Аггей Никитич сделал в тамошнюю думу запрос о том, было ли выдано господину Тулузову вышереченное свидетельство, откуда ныне
получил ответ, что такового увольнения никому из Тулузовых выдаваемо не было, из чего явствует, что свидетельство сие поддельное и у нас здесь, в нашей губернии, сфабрикованное.
— Тут, надеюсь, нас никто не услышит, — начала та, — вчерашний день муж мой
получил из нашей гадкой провинции извещение, что на него там сделан какой-то совершенно глупый донос, что будто бы он беглый с каторги и что поэтому уже начато дело… Это бы все еще ничего, — но говорят, что донос этот идет
от какого-то живущего у вас доктора.
— Полиции какое дело, когда жалоб нет, и
от нас она
получает, что ей следует.
Разговор у них происходил с глазу на глаз, тем больше, что, когда я
получил обо всем этом письмо
от Аггея Никитича и поехал к нему, то из Москвы прислана была новая бумага в суд с требованием передать все дело Тулузова в тамошнюю Управу благочиния для дальнейшего производства по оному, так как господин Тулузов проживает в Москве постоянно, где поэтому должны производиться все дела, касающиеся его…
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали
от прочих на диване, идущем по трем стенам; отставной доктор Сливцов, выгнанный из службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который,
получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться
от m-lle Блохи по трактирам.
В среду, в которую Егор Егорыч должен был приехать в Английский клуб обедать, он поутру
получил радостное письмо
от Сусанны Николаевны, которая писала, что на другой день после отъезда Егора Егорыча в Петербург к нему приезжал старик Углаков и рассказывал, что когда генерал-губернатор узнал о столь строгом решении участи Лябьева, то пришел в удивление и негодование и, вызвав к себе гражданского губернатора, намылил ему голову за то, что тот пропустил такой варварский приговор, и вместе с тем обещал ходатайствовать перед государем об уменьшении наказания несчастному Аркадию Михайлычу.
— Благодарю, благодарю! — забормотал Егор Егорыч. — Сегодняшний день, ей-богу, для меня какой-то особенно счастливый! — продолжал он с навернувшимися на глазах слезами. — Поутру я
получил письмо
от жены… — И Егор Егорыч рассказал, что ему передала в письме Сусанна Николаевна о генерал-губернаторе.
Начав писать первое письмо, она твердо решила не передавать Егору Егорычу желание старика Углакова, что, как мы видели, и исполнила; но, отправив письмо на почту, впала почти в отчаяние
от мысли, что зачем же она лишает себя отрады
получить хоть коротенькое известие о здоровье человека, который оттого, вероятно, и болен, что влюблен в нее безумно.
— О, нет, зачем же? — воскликнула она. — Если бы я стала
получать с вас все ваши долги мне, вам пришлось бы много заплатить; и я теперь требую
от вас одного, чтобы вы мне выдали бумагу на свободное прожитие в продолжение всей моей жизни, потому что я желаю навсегда разъехаться с вами и жить в разных домах.
— Я пришел к вам, отец Василий, дабы признаться, что я, по поводу вашей истории русского масонства, обещая для вас журавля в небе, не дал даже синицы в руки; но теперь, кажется, изловил ее отчасти, и случилось это следующим образом: ехав из Москвы сюда, я был у преосвященного Евгения и, рассказав ему о вашем положении, в коем вы очутились после варварского поступка с вами цензуры, узнал
от него, что преосвященный — товарищ ваш по академии, и, как результат всего этого, сегодня
получил от владыки письмо, которое не угодно ли будет вам прочесть.
На поверку, впрочем, оказалось, что Егор Егорыч не знал аптекаря, зато очень хорошо знала и была даже дружна с Herr Вибелем gnadige Frau, которая, подтвердив, что это действительно был в самых молодых годах серьезнейший масон, с большим удовольствием изъявила готовность написать к Herr Вибелю рекомендацию о Herr Звереве и при этом так одушевилась воспоминаниями, что весь разговор вела с Егором Егорычем по-немецки, а потом тоже по-немецки написала и самое письмо, которое Егор Егорыч при коротенькой записочке
от себя препроводил к Аггею Никитичу; сей же последний,
получив оное, исполнился весьма естественным желанием узнать, что о нем пишут, но сделать это, по незнанию немецкого языка, было для него невозможно, и он возложил некоторую надежду на помощь Миропы Дмитриевны, которая ему неоднократно хвастала, что она знает по-французски и по-немецки.
— Я не то что желаю что-нибудь
получить от господина Вибеля, — начал он, — но у меня есть к нему письмо
от одной дамы.
Пани ужасно конфузилась, говорила, что деньги она
получила от мужа; Аггей Никитич слышать, однако, ничего не хотел, и пани уступила его просьбе, а затем в продолжение следующей недели так распорядилась своим капиталом, что у нее не осталось копейки в кармане; зато в ближайший праздник она встретила пришедшего к ней Аггея Никитича в таком восхитительном новом платье, что он, ахнув
от восторга и удивления, воскликнул...
В силу такого мнения Миропа Дмитриевна по выходе замуж за Зудченко, а также бывши вдовою, каждый год что-нибудь приобретала, и только сделавшись женою безалаберного Зверева, Миропа Дмитриевна как бы утратила эту способность и стала даже почти проживаться, так как, в чаянии больших выгод
от почтамтской службы мужа, она много истратилась на переезд из Москвы в губернию, а в результате этой службы, как мы знаем,
получила шиш.
Ответ
от Сверстова он очень скоро
получил, в коем тот писал ему: «Гряди, и я бы сам пошел за тобой, но начинаю уж хворать и на прощанье хочу побранить тебя за то, что ты, по слухам, сильно сбрендил в деле Тулузова, который, говорят, теперь совершенно оправдан, и это останется грехом на твоей душе».
— Еще ругается, пропоец этакий!.. Ну, приди ты у меня в другой раз, я те спроважу в полицию! — проговорил ему вслед солдат; письмо Янгуржеева, впрочем, он отдал Лябьевым,
от которых через горничную
получил новое приказание никогда не принимать Янгуржеева.
Аграфена Васильевна нашла, впрочем, Лябьевых опечаленными другим горем. Они
получили от Сусанны Николаевны письмо, коим она уведомляла, что ее бесценный Егор Егорыч скончался на корабле во время плавания около берегов Франции и что теперь она ума не приложит, как ей удастся довезти до России дорогие останки супруга, который в последние минуты своей жизни просил непременно похоронить его в Кузьмищеве, рядом с могилами отца и матери.
Брат-надзиратель опросил братии и
от всех
получил в ответ только вздохи печальные, которыми как бы говорилось, что какую теперь пользу можно принести масонству, когда все в нем или задушено или предано осмеянию.
Однажды, это уж было в начале лета, Муза Николаевна
получила весьма странное письмо
от Сусанны Николаевны.