Неточные совпадения
Зачем все это и для чего?» — спрашивал он себя, пожимая плечами и тоже
выходя чрез коридор и кабинет в залу, где увидал окончательно возмутившую его сцену: хозяин униженно упрашивал графа остаться на бале хоть несколько еще времени, но тот упорно отказывался и отвечал, что это невозможно, потому что у него дела, и рядом же с ним стояла мадам Клавская, тоже,
как видно, уезжавшая и объяснявшая свой отъезд тем, что она очень устала и что ей не совсем здоровится.
Как бы не зная, что ему предпринять, он тоже
вышел в маленькую гостиную и отнесся к дочери...
Наружность владыко имел приятную: полноватый, не совершенно еще седой, с расчесанными бородой и волосами, в шелковой темно-гранатного цвета рясе, с кокетливо-навитыми на руке янтарными четками, с одним лишь докторским крестом на груди, который тогда имели не более
как пять — шесть архиереев, он
вышел в гостиную навстречу к Крапчику, который был во фраке и звезде, и, склонив несколько голову, подошел к благословению владыки.
Он обо всех этих ужасных случаях слышал и на мой вопрос отвечал, что это, вероятно, дело рук одного раскольника-хлыста, Федота Ермолаева, богатого маляра из деревни Свистова, который, —
как известно это было почтмейстеру по службе, — имеет на крестьян сильное влияние, потому что, производя в Петербурге по летам стотысячные подряды, он зимой обыкновенно съезжает сюда, в деревню, и закабаливает здесь всякого рода рабочих, выдавая им на их нужды задатки, а с весной уводит их с собой в Питер; сверх того, в продолжение лета,
высылает через почту домашним этих крестьян десятки тысяч, — воротило и кормилец, понимаете, всей округи…
Выйдя, по приказанию сенатора, в залу к губернскому предводителю, он не поклонился даже ему, равно
как и Крапчик не сделал для того ни малейшего движения.
Далее, Ченцов единственное небольшое именьице свое, оставшееся у него непромотанным, умолял дядю продать или взять за себя, но только
выслать ему — и
выслать как можно скорее — денег, потому что он, выздоровев, все-таки предполагал непременно уехать на Кавказ, где деньги ему будут нужны на экипировку.
Старый и пространный дом,
как бы желая способствовать ее вдохновению, вторил во всех углах своих тому, что она играла, а играла Муза на тему терзающей ее печали, и сумей она записать играемое ею, из этого, может быть,
вышло бы нечто весьма замечательное, потому что тут работали заодно сила впечатления и художественный импульс.
Беседуя с молодыми людьми, Миропа Дмитриевна заметно старалась им нравиться и, между прочим, постоянно высказывала такого рода правило, чтобы богатые девушки или вдовы с состоянием непременно
выходили за бедных молодых людей,
какое ее мнение было очень на руку офицерам карабинерного полка, так
как все почти они не были наделены благами фортуны; с другой стороны, Миропа Дмитриевна полагала, что и богатые молодые люди должны жениться на бедных невестах.
Сокровище это Юлия Матвеевна думала сохранить до самой смерти,
как бесценный залог любви благороднейшего из смертных; но
вышло так, что залог этот приходилось продать.
Как ожидала Юлия Матвеевна, так и случилось: Ченцов, узнав через весьма короткое время, что Рыжовы уехали в Москву, не медлил ни минуты и ускакал вслед за ними. В Москве он недель около двух разыскивал Рыжовых и, только уж как-то через почтамт добыв их адрес, явился к ним. Юлия Матвеевна, зорко и каждодневно поджидавшая его,
вышла к нему и по-прежнему сурово объявила, что его не желают видеть.
— Не плакать, а радоваться надобно, что так случилось, — принялась, Юлия Матвеевна успокаивать дочь. — Он говорит, что готов жениться на тебе…
Какое счастье!.. Если бы он был совершенно свободный человек и посторонний, то я скорее умерла бы, чем позволила тебе
выйти за него.
Панночка в отчаянии и говорит ему: «Сними ты с себя портрет для меня, но пусти перед этим кровь и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми будут рисовать, и тогда портрет
выйдет совершенно живой,
как ты!..» Офицер, конечно, — да и кто бы из нас не готов был сделать того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
Портрет действительно
вышел как живой…
Когда от Рыжовых оба гостя их уехали, Людмила ушла в свою комнату и до самого вечера оттуда не
выходила: она сердилась на адмиральшу и даже на Сусанну за то, что они, зная ее положение, хотели, чтобы она
вышла к Марфину; это казалось ей безжалостным с их стороны, тогда
как она для долга и для них всем, кажется, не выключая даже Ченцова, пожертвовала.
Майор молчал. Он сам смутно сознавал, что в отношении своей влюбчивости был несколько смешон; но что прикажете делать с натурой?
Как забрались у него в мозг разные идеальные представления касательно семейства Рыжовых, так они и не
выходили до сих пор из головы.
Князь вежливо пустил всех гостей своих вперед себя, Крапчик тоже последовал за другими; но заметно был смущен тем, что ни одного слова не в состоянии был приспособить к предыдущему разговору. «Ну,
как, — думал он, — и за столом будут говорить о таких же все пустяках!» Однако
вышло не то: князь, скушав тарелку супу, кроме которой, по болезненному своему состоянию, больше ничего не ел, обратился к Сергею Степанычу, показывая на Петра Григорьича...
— Подготовленный под руководством М.М.Сперанского «Свод законов Российской империи»
вышел в свет в 1833 году.] и теперь только наблюдал,
как его детище всюду приводилось в исполнение.
— История чисто кадетская, из которой, по-моему, Пилецкий
вышел умно и благородно: все эти избалованные барчонки вызвали его в конференц-залу и предложили ему: или удалиться, или видеть,
как они потребуют собственного своего удаления; тогда Пилецкий, вместо того, чтобы наказать их,
как бы это сделал другой, объявил им: «Ну, господа, оставайтесь лучше вы в лицее, а я уйду,
как непригодный вам», — и в ту же ночь выехал из лицея навсегда!
— Напротив, весьма возможно, да вы уж и начали ею быть!.. Продолжайте с тем же рвением,
какое теперь у вас, учиться, молитесь, думайте, читайте указанные вам книги и потом
выйдите замуж за масона!
— Поняла… — сказала было сначала Сусанна протяжно, но потом уже скоро и голосом, явно трепещущим от радости, присовокупила: — Я, конечно, сочту за счастие быть женой Егора Егорыча и всю мою жизнь посвятить ему, но
как мамаша, — я не знаю, — даст ли она согласие; она уже останется совершенно одна, если я
выйду замуж.
Маленький домишко Андреюшки стоял на самой окраине города; прошло тридцать лет,
как юродивый из него не
выходил, сидя день и ночь на лавке и держа даже себя прикованным на цепи.
Пылкая в своих привязанностях и гневливая в то же время, она была одной из тех женщин, у которых,
как сказал Лермонтов, пищи много для добра и зла, и если бы ей попался в мужья другой человек, а не Ченцов, то очень возможно, что из нее
вышла бы верная и нежная жена, но с Валерьяном Николаичем ничего нельзя было поделать; довести его до недолгого раскаяния в некоторые минуты была еще возможность, но напугать — никогда и ничем.
— Нет, — возразила Катрин, — нельзя
выходить так, без оглядки,
как мы
выходим в первый раз, и я теперь тебе скажу всю правду: когда я еще девушкою до безумия влюбилась в Ченцова, то однажды за ужином прямо намекнула ему, что люблю его, и он мне намекнул, что он это видит, но что он боится меня, а я ему тогда сказала, что я не боюсь его…
— Да я и сам не знаю
как! — отвечал наивно Аггей Никитич. — Она замуж
выходила в этом городишке, и мне вместе с другими было прислано приглашение… Я думаю, что ж, неловко не ехать, так
как она родственница ваша!..
Доктору, кажется, досадно было, что Аггей Никитич не знает этого, и,
как бы желая поразобраться с своими собственными мыслями, он
вышел из гостиной в залу, где принялся ходить взад и вперед, причем лицо его изображало то какое-то недоумение, то уверенность, и в последнем случае глаза его загорались, и он начинал произносить сам с собою отрывистые слова. Когда потом gnadige Frau, перестав играть в шахматы с отцом Василием,
вышла проводить того, Сверстов сказал ей...
— Нет-с, это не от семьи зависит, а человеком
выходит! — воскликнул Аггей Никитич. — У нас, например, некоторые ротные командиры тоже порядочно плутовали, но я, видит бог, копейкой казенной никогда не воспользовался… А тут вдруг
каким хапалом оказался!.. Просто, я вам говорю, на всю мою жизнь осрамлен!..
Как я там ни уверял всех, что это глупая выдумка почтальонов, однако все очень хорошо понимают, что те бы выдумать не смели!
— А
как поймут? Я, конечно, буду не такой, а другой,
каким я всегда был, но за супругу мою я не поручусь… Она потихоньку от меня, пожалуй, будет побирать, где только можно… Значит, что же
выходит?.. Пока я не разойдусь с ней, мне нельзя служить, а не служить — значит, нечем жить!.. Расходиться же мне,
как вы говорите, не следует, и неблагородно это будет!..
— Фу ты, черт тебя возьми! Ты,
как дьявол, все понимаешь, — произнес он, но в этот момент Лябьев поспешно поднялся с своего стула и проворно
вышел в залу, где произошло нечто весьма курьезное.
Сусанна Николаевна была крайне удивлена: она никак не ожидала, что Углаков у них; но
как бы то ни было, хоть и сконфуженная несколько,
вышла к нему.
И Углаков подал сказанную записку Лябьевой, которая была в восторге от подобного разрешения. Сам же m-r Пьер рассчитывал, кажется, поехать назад в одном экипаже с Сусанной Николаевной, но та, вероятно, заранее это предчувствовавшая, немедля же,
как только они
вышли от Лябьева, сказала...
У m-r Пьера вытянулось лицо, но делать нечего; оставшись в сообществе с Аграфеной Васильевной, он пошел с ней неторопливым шагом, так
как Аграфена Васильевна по тучности своей не могла быстро ходить, и когда они
вышли из ворот тюрьмы, то карета Сусанны Николаевны виднелась уже далеко.
— Да так!.. Мы, бабы, лучше друг друга разумеем… Почто же она,
как заяц, убежала от тебя, когда мы
вышли от Лябьева?
— Ну, уж это не тебе судить! — возразил Максинька и отнесся к гегелианцу. — А
какие это у них загадки были? Такие же,
как и у нас: когда загадаешь, так скверно
выходит, а отгадаешь — ничего, хорошо?
Кажут они нам лесище густейший, — одно слово, роща целая, хоть на сруб покупай, — и
выходит в эту самую рощу принец, печальный-распечальный,
как бы по торговле что случилось али с хозяюшкой поразмолвился…
— Быть таким бессмысленно-добрым так же глупо,
как и быть безумно-строгим! — продолжал петушиться Егор Егорыч. — Это их узкая французская гуманитэ, при которой
выходит, что она изливается только на приближенных негодяев, а все честные люди чувствуют северитэ [Северитэ — франц. severite — строгость, суровость.]… Прощайте!.. Поедем! — затараторил Егор Егорыч, обращаясь в одно и то же время к Углакову и к жене.
В один из таких жарких дней кузьмищевское общество сидело на садовой террасе за обедом, при котором,
как водится, прислуживал и Антип Ильич, ничего, впрочем, не подававший, а только внимательно наблюдавший, не нужно ли чего-нибудь собственно Егору Егорычу. В настоящее время он увидел, что одна молодая горничная из гостиной звала его рукой к себе. Антип Ильич
вышел к ней и спросил, что ей надобно.
Танцующих набралось довольно, пар до десяти, и две тому были причины: одна из них была та, что французская кадриль,
как известно, нашим тяжеловатым северным натурам пришлась более подходящею, чем другие резвые танцы, — в ней все могли
выхаживать — старые и молодые, дрессированные в танцевальном искусстве и недрессированные; второй причиной оказалось то обстоятельство, что мужчины средних лет успели уже сходить в буфет и, несколько воодушевившись там штритеровской водкой, подняли своих тяжеловесных дам с их седалищ.
Стоявший около гостиницы гаускнехт [Гаускнехт — слуга (нем.).] ее поспешил отворить дверцы кареты, и из нее
вышли Сусанна Николаевна и Егор Егорыч, постаревший, сгорбившийся и совсем,
как видно, больной, а вслед за ними, чего, вероятно, не ожидает читатель, появился Антип Ильич.
Марья Станиславовна
вышла навстречу гостье, которая, плывя по небольшим комнаткам пани Вибель, производила
как бы какой-то электрический треск своим шелковым платьем; про блондовый чепец на ней и говорить нечего: это был какой-то эфир, совершенно воздушное безе, спустившееся на редковатые волосы Анны Прохоровны, и одно только несчастие: постоянно поражаемая флюсом щека ее, по необходимости, была завязана белой косынкой!
В рядах мои любовники,
как нарочно, встретили откупщицу, что-то такое закупавшую себе. Она очень приветливо поклонилась Аггею Никитичу, а также и пани Вибель, но та, вся поглощенная соображениями о своем платье, торопливо мотнула ей головой и обратилась к торговцам с вопросами, есть ли у них то, и другое, и третье. Они ей отвечали, что все это есть, и показывали ей разные разности, но на поверку
выходило, что все это не то, чего желала пани Вибель, так что она пришла почти в отчаяние и воскликнула...
Как только услышал солдат о письме, так, даже не обратив внимания на то, что оно было от какого-то его превосходительства, не пустил бы, вероятно, Аггея Никитича; но в это время
вышел из своей квартиры Аркадий Михайлыч, собравшийся куда-то уходить, что увидав, солдат радостным голосом воскликнул...
Кажется, можно было бы удовлетвориться и благодарить только бога, но супруге моей показалось этого мало, так
как она
выходила за меня замуж вовсе не потому, что любила меня, а затем, чтобы я брал на службе взятки для нее, но когда я не стал этого делать, она сама задумала брать их.
— Только не для Сусанны; я скажу тебе прямо, что я намекала ей не о Терхове, конечно, а так вообще,
как она будет располагать свою жизнь, думает ли
выйти когда-нибудь замуж, и она мне на это утвердительно отвечала, что она ни на что не решится, пока не прочтет завещания Егора Егорыча.
Услыхав, что сдают свезти в Кузьмищево едущую из Москвы барыню, Иван Дорофеев, значительно уже поседевший, но все еще молодцеватый из себя,
вышел,
как водится, на улицу.