Неточные совпадения
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек
вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно,
как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.
— Прощайте-с… А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он
как можно развязнее,
выходя в переднюю.
Раскольников
вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался,
как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на улице, он воскликнул...
Из дверей,
как раз в эту минуту,
выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу.
Два часа просидели и все шептались: «Дескать,
как теперь Семен Захарыч на службе и жалование получает, и к его превосходительству сам являлся, и его превосходительство сам
вышел, всем ждать велел, а Семена Захарыча мимо всех за руку в кабинет провел».
Так, значит, решено уж окончательно: за делового и рационального человека изволите
выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений (
как пишет мамаша) и, «кажется,доброго»,
как замечает сама Дунечка.
Раскольников преимущественно любил эти места, равно
как и все близлежащие переулки, когда
выходил без цели на улицу.
По убеждению его
выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же
как проходит всякая болезнь.
Раскольников снял запор, приотворил дверь, ничего не слышно, и вдруг, совершенно уже не думая,
вышел, притворил
как мог плотнее дверь за собой и пустился вниз.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем,
как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он
вышел на канаву.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако,
как вдруг,
выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
— Но позвольте,
как же у них такое противоречие
вышло: сами уверяют, что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с дворником пришли,
выходит, что дверь отперта?
Раскольников
вышел. Он еще мог расслышать,
как по выходе его начался вдруг оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича… На улице он совсем очнулся.
Он остановился вдруг, когда
вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история,
как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и
вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу». Ну, так
как же, по-вашему, в полной он или не в полной памяти, а?
Искал, искал я этот Харламов дом, — а ведь
вышло потом, что он вовсе и не Харламов дом, а Буха, —
как иногда в звуках-то сбиваешься!
Хотел было я ему,
как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония
вышла, и я повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
Тут и захотел я его задержать: „Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?“ А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то
выхожу:
как он тут от меня прыснет, да на улицу, да бегом, да в проулок, — только я и видел его.
И бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а
как с лестницы в подворотню
выходить — набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба
вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Тотчас же убили, всего каких-нибудь пять или десять минут назад, — потому так
выходит, тела еще теплые, — и вдруг, бросив и тела и квартиру отпертую и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они,
как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
Но Лужин уже
выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин
вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его
как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
— Чтой-то
какой вы странный… Верно, еще очень больны. Напрасно
вышли…
Он
вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения, — впрочем, мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено,
как бы после какого-то припадка. Утомление его быстро увеличивалось. Силы его возбуждались и приходили теперь вдруг, с первым толчком, с первым раздражающим ощущением, и так же быстро ослабевали, по мере того
как ослабевало ощущение.
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я
выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас спросила: «Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и заштопала,
как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
— Знаешь, что мне сейчас Зосимов шепнул,
как мы
выходили, — брякнул Разумихин, только что они
вышли на улицу.
— Однако
какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! — заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба
вышли на улицу.
«И
как это у него все хорошо
выходит, — думала мать про себя, —
какие у него благородные порывы и
как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее недоумение с сестрой — тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо…
— Странно, — проговорил он медленно,
как бы вдруг пораженный новою мыслию, — да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да
выходи за кого хочешь!
Он не то что сбивался, а так,
как будто торопился и избегал ее взглядов. Соня дала свой адрес и при этом покраснела. Все вместе
вышли.
— Да
как же мог ты
выйти, коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем
вышел? Для чего?.. И почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
Он стоял
как бы в задумчивости, и странная, приниженная, полубессмысленная улыбка бродила на губах его. Он взял, наконец, фуражку и тихо
вышел из комнаты. Мысли его путались. Задумчиво сошел он под ворота.
«Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь
выходит из-под полу? И
как мог он видеть, — разве это возможно?.. Гм… — продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, — вот и улика в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела! Разве этак возможно?»
В самом деле, пройдя всю подворотню и уже
выходя во двор, тот вдруг обернулся и опять точно
как будто махнул ему.
Взяла да и
вышла, и хвостом точно
как будто шумит.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «
Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся,
вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся,
вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти,
как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
Он
вышел. Соня смотрела на него
как на помешанного; но она и сама была
как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи!
как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или… или просто он ничего тоже не знает и сам, своими глазами, ничего не видал (да и
как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним, Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и больным воображением его.
Неосторожность была, впрочем, явная с обеих сторон:
выходило, что Порфирий Петрович
как будто смеется в глаза над своим гостем, принимающим этот смех с ненавистью, и очень мало конфузится от этого обстоятельства.
— Бог простит, — ответил Раскольников, и
как только произнес это, мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и
вышел из комнаты. «Все о двух концах, теперь все о двух концах», — твердил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро
вышел из комнаты.
Затем я вас проводил до дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович
вышел, я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить,
как и предполагал я прежде, особо.
Да она и из комнаты-то не
выходила и,
как пришла от тебя, подлеца, тут же рядом подле Родиона Романовича и села!..
Случалось ему уходить за город,
выходить на большую дорогу, даже раз он
вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал
как будто чье-то близкое и тревожное присутствие, не то чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее, так что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой, входил в трактиры, в распивочные, шел на Толкучий, на Сенную.
Встала и говорит: «Если он со двора
выходит, а стало быть, здоров, и мать забыл, значит, неприлично и стыдно матери у порога стоять и ласки,
как подачки, выпрашивать».
Раскольников,
как только
вышел Разумихин, встал, повернулся к окну, толкнулся в угол, в другой,
как бы забыв о тесноте своей конуры, и… сел опять на диван. Он весь
как бы обновился; опять борьба — значит, нашелся исход!
— А ведь я к вам уже заходил третьего дня вечером; вы и не знаете? — продолжал Порфирий Петрович, осматривая комнату, — в комнату, в эту самую, входил. Тоже,
как и сегодня, прохожу мимо — дай, думаю, визитик-то ему отдам. Зашел, а комната настежь; осмотрелся, подождал, да и служанке вашей не доложился —
вышел. Не запираете?
А я вам, вот самим богом клянусь, так «там» подделаю и устрою, что ваша явка
выйдет как будто совсем неожиданная.
— Э-эх, наплевать! — презрительно и с отвращением прошептал Раскольников,
как бы и говорить не желая. Он было опять привстал, точно хотел куда-нибудь
выйти, но опять сел в видимом отчаянии.
Порфирий
вышел, как-то согнувшись и
как бы избегая глядеть на Раскольникова. Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда, по расчету, тот
выйдет на улицу и отойдет подальше. Затем поспешно
вышел и сам из комнаты.
Катя выпила стакан разом,
как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцать глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и
вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом.