Неточные совпадения
Между тем кадриль кончилась. Сенатор пошел по зале. Общество перед ним, как море перед большим кораблем, стало раздаваться направо
и налево. Трудно описать все мелкие оттенки страха, уважения, внимания, которые начали отражаться на лицах чиновников, купцов
и даже дворян. На средине залы к сенатору подошел хозяин с Марфиным
и проговорил...
— Какой я нынче, ваше сиятельство, игрок, особенно в пикет! Со службой совсем разучился! — отвечал правитель дел, сухопарый, или, точнее сказать, какой-то
даже оглоданный петербургский чиновник, с расчесанными бакенбардами, с старательно вычищенными ногтями, в нескольких фуфайках
и сверх их в щегольском белье.
Хозяин дома, бывший, должно быть, несмотря на свою грубоватую наружность, человеком весьма хитрым
и наблюдательным
и, по-видимому, старавшийся не терять графа из виду, поспешил, будто бы совершенно случайно, в сопровождений
даже ничего этого не подозревавшего Марфина, перейти из залы в маленькую гостиную, из которой очень хорошо можно было усмотреть, что граф не остановился в большой гостиной, исключительно наполненной самыми почтенными
и пожилыми дамами, а направился в боскетную, где
и уселся в совершенно уединенном уголку возле m-me Клавской, точно из-под земли тут выросшей.
Таким образом, вся эта святыня как будто бы навеяна была из-чужа, из католицизма, а между тем Крапчик только по-русски
и умел говорить, никаких иностранных книг не читал
и даже за границей никогда не бывал.
— Это вздор-с вы говорите! — забормотал он. — Я знаю
и исполняю правила масонов не хуже вашего! Я не болтун, но перед государем моим я счел бы себя за подлеца говорить неправду или
даже скрывать что-нибудь от него.
В свою очередь,
и Марфин, говоря последние слова, исполнился какого-то
даже величия: про него вся губерния знала, что он до смешного идеалист, заклятой масон
и честнейший человек.
— Нет, это еще не все, мы еще
и другое! — перебил его снова с несколько ядовитой усмешкой Марфин. — Мы — вы, видно, забываете, что я вам говорю: мы — люди, для которых душа человеческая
и ее спасение дороже всего в мире,
и для нас не суть важны ни правительства, ни границы стран, ни
даже религии.
— Прекрасно-с, я согласен
и с этим! — снова уступил предводитель. — Но как же тут быть?.. Вы вот можете оставаться масоном
и даже открыто говорить, что вы масон, — вы не служите!.. Но как же мне в этом случае поступить? — заключил он, как бы в форме вопроса.
Марфин, впрочем, вряд ли бы его пощадил
и даже, пожалуй, сказал бы еще что-нибудь посильней, но только вдруг, как бы от прикосновения волшебного жезла, он смолк, стих
и даже побледнел, увидав входившее в это время в залу целое семейство вновь приехавших гостей, которое состояло из трех молодых девушек с какими-то ангелоподобными лицами
и довольно пожилой матери, сохранившей еще заметные следы красоты.
Ченцов же, по большей части сердя дядю без всякой надобности разными циническими выходками, вдруг иногда обращался к нему как бы к родной матери своей, с полной откровенностью
и даже любовью.
Цель была достигнута: Катрин все это стихотворение от первого до последнего слова приняла на свой счет
и даже выражения: «неправедные ночи»
и «мучительные сны». Радость ее при этом была так велика, что она не в состоянии была
даже скрыть того
и, обернувшись к Ченцову, проговорила...
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным
и его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» —
и в то же время взглядывала
и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками,
и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом
даже подергивало.
Валерьян был принят в число братьев, но этим
и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался ему глуп
и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни
и ямины, пугая, что это горы
и пропасти, приставляли к груди его циркуль
и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали
даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
Всю эту тираду Егор Егорыч произнес, поматывая головой
и с такою, видимо, верою в правду им говоримого, что это смутило
даже несколько Ченцова.
— Вам, дядя, хорошо так рассуждать! У вас нет никаких желаний
и денег много, а у меня наоборот!.. Заневолю о том говоришь, чем болишь!.. Вчера, черт возьми, без денег, сегодня без денег, завтра тоже,
и так бесконечная перспектива idem per idem!.. [одно
и то же!.. (лат.).] — проговорил Ченцов
и, вытянувшись во весь свой длинный рост на стуле, склонил голову на грудь. Насмешливое выражение лица его переменилось на какое-то
даже страдальческое.
Егору Егорычу очень хотелось поскорее узнать, что велит ему сказать Людмила,
и у него
даже была маленькая надежда, не напишет ли она ему письмо.
В голову
даже не приходило!» — повторяла она многократно, словно будто бы была молоденькая смольнянка, только что впервые открывшая глаза на божий мир
и на то, что в нем творится.
Одета Людмила на этот раз была в кокетливый утренний капот, с волосами как будто бы
даже не причесанными, а только приколотыми шпильками,
и — надобно отдать ей честь — поражала своей красотой
и миловидностью; особенно у нее хороши были глаза — большие, черные, бархатистые
и с поволокой, вследствие которой они все словно бы где-то блуждали…
Егор Егорыч, ожидая возвращения своего камердинера, был как на иголках; он то усаживался плотно на своем кресле, то вскакивал
и подбегал к окну, из которого можно было видеть, когда подъедет Антип Ильич. Прошло таким образом около часу. Но вот входная дверь нумера скрипнула. Понятно, что это прибыл Антип Ильич; но он еще довольно долго снимал с себя шубу, обтирал свои намерзшие бакенбарды
и сморкался. Егора Егорыча
даже подергивало от нетерпения. Наконец камердинер предстал перед ним.
Лошади скоро были готовы. Егор Егорыч, надев свой фрак с крестиками, поехал. Гордое лицо его имело на этот раз очень мрачный оттенок. На дворе сенатора он увидал двух будочников, двух жандармов
и даже квартального. Все они до мозгу костей иззябли на морозе.
Марфин, как обыкновенно он это делал при свиданиях с сильными мира сего, вошел в кабинет топорщась. Сенатор, несмотря что остался им не совсем доволен при первом их знакомстве, принял его очень вежливо
и даже с почтением. Он сам пододвинул ему поближе к себе кресло, на которое Егор Егорыч сейчас же
и сел.
Правитель дел, кажется, ожидал, что сей, впервые еще являвшийся посетитель поклонится
и ему, но, когда Егор Егорыч не удостоил
даже его взглядом, он был этим заметно удивлен
и, отойдя от стола, занял довольно отдаленно стоявший стул.
— О, боже мой!.. — произнес, несколько возвысив голос, сенатор. — Вы
даже то, что сыновья губернатора служат в гвардии,
и то ставите ему в вину.
— Фи!.. — произнес с гримасой Марфин. — Буду я свидетелем этого!.. Если бы
и увидал
даже, так отвернулся бы.
— Крикун же вы! — заметил он. —
И чего же вы будете еще требовать от Петербурга, — я не понимаю!.. Из Петербурга меня прислали ревизовать вашу губернию
и будут, конечно, ожидать результатов моей ревизии, которых пока никто
и не знает, ни
даже я сам.
Тема на этот разговор была у графа неистощимая
и весьма любимая им. Что касается до правителя дел, то хотя он
и был по своему происхождению
и положению очень далек от придворного круга, но тем не менее понимал хорошо, что все это имеет большое значение,
и вследствие этого призадумался несколько. Его главным образом беспокоило то, что Марфин
даже не взглянул на него, войдя к сенатору, как будто бы презирал, что ли, его или был за что-то недоволен им.
Правитель дел поспешно написал на первоначальной бумаге резолюцию: оставить без последствий,
и предложил ее к подписи сенатору, который, не взглянув
даже на написанное, подмахнул: «Ревизующий сенатор граф Эдлерс».
От последней мысли своей губернский предводитель
даже в лице расцвел, но Марфин продолжал хмуриться
и сердиться. Дело в том, что вся эта предлагаемая Крапчиком система выжидания
и подглядывания за сенатором претила Марфину,
и не столько по исповедуемой им религии масонства, в которой он знал, что подобные приемы допускались, сколько по врожденным ему нравственным инстинктам: Егор Егорыч любил действовать лишь прямо
и открыто.
— Правило прекрасное! — заметила Катрин
и надулась; Крапчик же заметно сделался любезнее с своим гостем
и стал
даже подливать ему вина. Ченцов, с своей стороны, хоть
и чувствовал, что Катрин сильно им недовольна, но что ж делать? Поступить иначе он не мог: ощутив в кармане своем подаренные дядею деньги, он не в силах был удержаться, чтобы не попробовать на них счастия слепой фортуны, особенно с таким золотым мешком, каков был губернский предводитель.
—
И очень
даже сильно! — не потаил Ченцов.
Госпожа Сверстова, или, как издавна
и странно называл ее муж, gnadige Frau [милостивая государыня (нем.).], желая тем выразить глубокое уважение к ней, оставшись дома одна, забыла
даже пообедать
и напилась только ячменного кофею.
M-me Клавская ответила ему нежной улыбкой
и величественно пошла по зале, помахивая опахалом на свою немножко чересчур раскрытую грудь,
и для чего она это делала — неизвестно, потому что в зале
даже было холодновато.
Крапчик не внимал ей
и все некоторым преданным ему лицам что-то такое негромко говорил или почти
даже шептал.
Преданные лица, в свою очередь, выслушивали его: одни с удивлением, другие с невеселыми лицами, а третьи
даже как бы
и со страхом.
Явно, что это выдумка
и ложь;
и мне пришло в голову поехать посоветоваться с тамошним почтмейстером, умнейшим
и честнейшим человеком, известным самому
даже князю Александру Николаичу Голицыну [Голицын Александр Николаевич (1773—1844) — князь, влиятельный государственный деятель эпохи императора Александра I.]…
Тогда является ко мне священник из того прихода, где жил этот хлыстовщик,
и стал мне объяснять, что Ермолаев вовсе
даже не раскольник,
и что хотя судился по хлыстовщине [Хлыстовщина — мистическая секта, распространившаяся в России в XVII веке.], но отрекся от нее
и ныне усердный православный, что доказывается тем, что каждогодно из Петербурга он привозит удостоверение о своем бытии на исповеди
и у святого причастия; мало того-с: усердствуя к их приходской церкви, устроил в оной на свой счет новый иконостас, выкрасил, позолотил его
и украсил
даже новыми иконами,
и что будто бы секта хлыстов с скопческою сектою не имеет никакого сходства,
и что
даже они враждуют между собою.
— Скопцы, действительно, у нас были в древности, — отвечал Евгений, —
и в начале нынешнего тысячелетия занимали
даже высшие степени нашей церковной иерархии: Иоанн, митрополит киевский, родом грек,
и Ефим, тоже киевский митрополит, бывший до иночества старшим боярином при князе Изяславе […князь Изяслав (1024—1078) — великий князь киевский, сын Ярослава Мудрого.]; но это были лица единичные, случайные!..
— Но я, ваше преосвященство, говоря откровенно,
даже не знаю хорошенько, в чем
и сама-то христовщина состоит, а между тем бы интересно было это для меня, — извините моей глупой любознательности.
— То-то-с, нынче, кажется, это невозможно, — проговорил губернский предводитель, — я вот
даже слышал, что у этого именно хлыста Ермолаева в доме бывали радения, на которые собиралось народу человек по сту; но чтобы происходили там подобные зверства — никто не рассказывает, хотя, конечно,
и то надобно сказать, что ворота
и ставни в его большущем доме, когда к нему набирался народ, запирались,
и что там творилось, никто из православных не мог знать.
В избе между тем при появлении проезжих в малом
и старом населении ее произошло некоторое смятение: из-за перегородки, ведущей от печки к стене, появилась лет десяти девочка, очень миловидная
и тоже в ситцевом сарафане; усевшись около светца, она как будто бы
даже немного
и кокетничала; курчавый сынишка Ивана Дорофеева, года на два, вероятно, младший против девочки
и очень похожий на отца, свесил с полатей голову
и чему-то усмехался: его, кажется, более всего поразила раздеваемая мужем gnadige Frau, делавшаяся все худей
и худей; наконец
даже грудной еще ребенок, лежавший в зыбке, открыл свои большие голубые глаза
и стал ими глядеть, но не на людей, а на огонь; на голбце же в это время ворочалась
и слегка простанывала столетняя прабабка ребятишек.
— Все это я устроил
и самому ему
даже велел в черной избе полопать!.. — отвечал бойко Иван Дорофеев
и потом, взглянув, прищурившись, на ларец, он присовокупил: — А ведь эта вещь не из наших мест?
Ребенок, в самом деле, был прелесть: с голенькими ручонками, ножонками
и даже голым животишком, белый, как крупичатое тесто, он то корчился, то разгибался в своей зыбке.
Это gnadige Frau не понравилось,
и она
даже заподозрила тут Егора Егорыча кое в чем, так как знала множество примеров, что русские помещики, сколько на вид ни казались они добрыми
и благородными, но с своими крепостными горничными часто бывают в неприличных
и гадких отношениях.
— Иначе я никогда
и не думал
и даже предчувствовал отказ себе! — проговорил с покорностью Марфин.
Сверстову до невероятности понравилось такое поэтическое описание Егором Егорычем своих чувств, но он, не желая еще более возбуждать своего друга к печали, скрыл это
и сказал
даже укоризненным тоном...
— Отбросьте это душевное настроение!.. Это, повторяю вам еще раз, аскетический эгоизм… равнодушие Пилата, умывшего себе руки! — почти кричал Сверстов, не слыхавший
даже, что в губернии происходит сенаторская ревизия,
и знавший только, что Крапчик — масон: из длинного же письма того он понял одно, что речь шла о чиновничьих плутнях,
и этого было довольно.
Первоначально Егор Егорыч действительно впал было в размышление о предстоявшем ему подвиге, но потом вдруг от какой-то пришедшей ему на ум мысли встрепенулся
и позвал свою старую ключницу, по обыкновению, единственную особу в доме, бодрствовавшую в бессонные ночи барина: предание в дворне
даже говорило, что когда-то давно Егор Егорыч
и ключница питали друг к другу сухую любовь, в результате которой ключница растолстела, а Егор Егорыч высох.
Пошел!..» Кучер, наконец, не стал сдерживать лошадей,
и те, очень, кажется, довольные, что могут поразмяться, несмя несли,
и больше всех заявляла себя передовая лошадь: она, как будто бы
даже играя, то понуривала своей породистой головой, то вытягивала ее вверх
и в то же время ни разу не сбилась с пути.
По прочтении любезной
и обязательной записки Егора Егорыча gnadige Frau устыдилась своего подозрения, что подобный превосходный человек потяготится ими
и даже ускачет от них.
Крапчик очень хорошо понимал, что все это совершилось под давлением сенатора
и делалось тем прямо в пику ему; потом у Крапчика с дочерью с каждым днем все более
и более возрастали неприятности: Катрин с тех пор, как уехал из губернского города Ченцов,
и уехал
даже неизвестно куда, сделалась совершеннейшей тигрицей; главным образом она, конечно, подозревала, что Ченцов последовал за Рыжовыми, но иногда ей подумывалось
и то, что не от долга ли карточного Крапчику он уехал, а потому можно судить, какие чувства к родителю рождались при этой мысли в весьма некроткой душе Катрин.