Неточные совпадения
— Катрин, разве
ты не видишь: Егор Егорыч Марфин! — сказал с ударением губернский предводитель проходившей в это время мимо них довольно еще молодой девице в розовом креповом, отделанном валянсье-кружевами платье, в брильянтовом ожерелье на груди и с брильянтовой диадемой на голове; но при всем этом богатстве и изяществе туалета девица сия
была как-то очень аляповата; черты лица имела грубые, с весьма заметными следами пробивающихся усов на верхней губе, и при этом еще белилась и румянилась: природный цвет лица ее, вероятно,
был очень черен!
«Злодей, — спрашивает она, — за что?..» — «А за то, говорит, что я вот теперь тысячу женщин видел, и
ты всех их хуже и гаже!» Мила она ему
была?
Она безгрешных сновидений
Тебе на ложе не пошлет
И для небес, как добрый гений.
Твоей души не сбережет!
Вглядись в пронзительные очи —
Не небом светятся они!..
В них
есть неправедные ночи,
В них
есть мучительные сны!
— Ну, вот где
ты!.. — говорила адмиральша, совершенно не понимавшая, почему так случалось, что Сусанна всегда
была вблизи ее. — А Муза где?
— А когда бы
ты хоть раз искренно произвел в себе это обновление, которое
тебе теперь, как я вижу, кажется таким смешным, так, может
быть, и не пожелал бы учиться добывать золото, ибо понял бы, что для человека существуют другие сокровища.
— Ни-ни-ни! — возбранил ему Марфин. — Душевные недуги, как и физические, лечатся легче, когда они явны, и я прошу и требую от
тебя быть со мною откровенным.
— О, прелесть моя!.. — воскликнул он, простирая к ней руки. — У меня
есть белые перчатки!..
Есть!.. И для
тебя одной я хранил их!..
— Однако зачем же вы вчера на бале
были так любезны с ней?.. И я, Валерьян, скажу
тебе прямо… я всю ночь проплакала… всю.
— Как же
ты не знаешь?.. Как
тебе не стыдно это?!. — заговорил он гневным и плачевным голосом. — Добро бы
ты был какой-нибудь мальчик ветреный, но
ты человек умный, аккуратный, а главного не узнал!
— Зачем
ты это, Вася, там
был?
— Таким образом, что Егор Егорыч должен
будет назначить
тебе жалованье, а это увеличит расходы его на больницу, которая и без того ему дорого стоит!
— Но как же нам
быть совсем без копейки денег своих? Что
ты за глупости говоришь? — произнесла уж с неудовольствием gnadige Frau.
Он сам, не менее франтовато одетый и более всех молодцеватый и видный,
был с ними со всеми на «
ты», называя их несколько покровительственным тоном «архивными юношами», причем те,
будучи чистокровными петербуржцами, спрашивали его...
— Да и теперь еще он там! Вчерася-тка, как
тебя не
было дома, останавливался и кормил у нас ихний Антип Ильич, — вмешалась в разговор Парасковья, обращаясь более к мужу.
— Поди
ты, господи, сколько у нас разных народов
есть, и все, значит, они живут и питаются у нас! — подивился Иван Дорофеев и взглянул при этом на жену, которая тоже, хоть и молча, но дивилась тому, что слышала…
— Нет, я исполнился гневом против всех и всего; но еще божья милость велика, что он скоро затих во мне; зато мною овладели два еще горшие врага: печаль и уныние, которых я до сих пор не победил, и как я ни борюсь, но мне непрестанно набегают на душу смрадом отчаяния преисполненные волны и как бы ропотом своим шепчут мне: «
Тебе теперь тяжело, а дальше еще тягчее
будет…»
— Если
ты будешь сметь так говорить со мной, я прокляну
тебя! — зашипел он, крепко прижав свой могучий кулак к столу. — Я не горничная твоя, а отец
тебе, и
ты имеешь дерзость сказать мне в глаза, что я шулер, обыгрывающий наверняка своих партнеров!
— Это не я-с приказывал, а он сам себе, пьяница, требовал! — закричал уже Крапчик на всю столовую. — И
ты с ним
пила, и чокалась, и сидела потом вдвоем до трех часов ночи, неизвестно что делая и о чем беседуя.
— У
тебя, Зверев, с этой щелкушкой Миропой, должно
быть, того?
«Вот
тебе на! — подумала не без иронии Миропа Дмитриевна. — Каким же это образом адмиральша, — все-таки, вероятно, женщина обеспеченная пенсией и имеющая, может
быть, свое поместье, — приехала в Москву без всякой своей прислуги?..» Обо всех этих недоумениях она передала капитану Звереву, пришедшему к ней вечером, и тот, не задумавшись, решил...
— Не нужно, — возразила ей резко адмиральша, — докторов менять нельзя: там в Москве
будут лечить Людмилу другие доктора, а
ты лучше съезди за тетей, скажи ей, чтобы она приехала к вам пожить без меня, и привези ее с собой.
— Но
ты будешь и потом еще видаться с Ченцовым? — проговорила как бы спокойно Юлия Матвеевна.
— Не плакать, а радоваться надобно, что так случилось, — принялась, Юлия Матвеевна успокаивать дочь. — Он говорит, что готов жениться на
тебе… Какое счастье!.. Если бы он
был совершенно свободный человек и посторонний, то я скорее умерла бы, чем позволила
тебе выйти за него.
— Мне Егор Егорыч говорил, — а
ты знаешь, как он любил прежде Ченцова, — что Валерьян — погибший человек: он
пьет очень… картежник безумный, и что ужасней всего, —
ты, как девушка, конечно, не понимаешь этого, — он очень непостоянен к женщинам: у него в деревне и везде целый сераль. [Сераль — дворец и входящий в него гарем в восточных странах.]
— Я не
буду секретничать и все
тебе скажу, — отвечала Людмила.
— Знаю и понимаю это! — подхватила адмиральша, обрадованная, что Сусанна согласно с нею смотрит. —
Ты вообрази одно: он давно
был благодетелем всей нашей семьи и
будет еще потом, когда я умру, а то на кого я вас оставлю?.. Кроме его — не на кого!
— Мамаша очень желает написать ему, чтобы он приехал к нам, а то он, боясь
тебя беспокоить, вероятно, совсем не
будет у нас бывать, — докончила она.
Панночка в отчаянии и говорит ему: «Сними
ты с себя портрет для меня, но пусти перед этим кровь и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми
будут рисовать, и тогда портрет выйдет совершенно живой, как
ты!..» Офицер, конечно, — да и кто бы из нас не готов
был сделать того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
— Мы не
будем его принимать, если
ты не хочешь этого! — успокоивала ее Сусанна.
— Как же не
будете, когда он в воскресенье приедет за
тобой! — заметила с недоброй усмешкой Людмила.
— Может, очень может! — согласилась с ней и старушка. — Но как же тут
быть?..
Ты сама говорила, что не принимать Егора Егорыча нам нельзя!.. За что мы оскорбим человека?.. Он не Ченцов какой-нибудь в отношении нас!
Отец в отчаянии и говорит мне: «Что я
буду с
тобой делать?..
— Но известно ли
тебе, — продолжала gnadige Frau после короткого молчания, — что Сусанна жаждет
быть масонкой?
— Помеха
есть!..
Ты забываешь, — возразила ему предусмотрительная gnadige Frau, — что для того, чтобы
быть настоящей масонкой, не на словах только, надо вступить в ложу, а где нынче ложа?
— Что
ты такое говоришь, какие несообразности! — сказала gnadige Frau с оттенком даже некоторой досады!.. — Людмилу он любил, а Сусанны, может
быть, не любит!
— И это может
быть!.. — не отвергнул доктор. —
Ты очень умно придумала, чтобы мне ехать!.. Я поеду!
— Андреюшка, — обратилась она потом к юродивому, — я повезла к
тебе, друг мой, дочь… Она за Егорыча выходит…
Будет ли ей счи… счи?..
— Нет врешь,
ты не уйдешь от меня! Лошадей!! — закричал
было Петр Григорьич, но на том и смолк, потому что грохнулся со стула длинным телом своим на пол. Прибежавшие на этот стук лакеи нашли барина мертвым.
— Как кажется!.. — отозвалась Катрин, потупляясь несколько. — Изволь, мы поедем; но вот мое условие: веселись
ты в Москве, как
тебе угодно, только и я с
тобою буду участвовать во всех твоих развлечениях.
— Но
ты же называл это самым привлекательным наслаждением в жизни! — хотела
было Катрин поймать мужа на его собственных словах.
— Но это
будет ложь, и такая явная, что ее сейчас поймут; потом, что именно и о чем
ты будешь говорить с господином Ченцовым? — поставила второй вопрос gnadige Frau.
— Если уж
ты так любишь охотиться, — говорила она, — так езди лучше со псовой охотой, и я с
тобой стану ездить… По крайней мере я не
буду тогда мучиться от скуки и от страха за
тебя, а то это ужасно, что я переживаю, — пощади
ты меня, Валерьян!
— В ягдташ мой даже заглядывает!.. — проговорил он с досадой. —
Ты скоро
будешь меня держать, как Людовик XI [Людовик XI — французский король в 1461—1483 годах.] кардинала ла-Балю [Ла Балю (1421—1490) — министр и кардинал Людовика XI.], в клетке; женясь, я не продавал же
тебе каждой минуты своей жизни!
— Но
тебя, может
быть, беспокоит эта нахальная Маланья? — спросил Ченцов.
— Где ж мы
будем видаться? К
тебе в избу мне приехать нельзя!.. — проговорил Ченцов.
— Но у
тебя сын
есть, сколько я помню! — добиралась далее Катрин. — Он у
тебя на чужой стороне живет?
— Жаль! — проговорила недовольным голосом Катрин и встала. — Я к
тебе еще раз заеду взглянуть на твою сноху, которой советую
тебе не давать очень воли, а если она не
будет слушаться, мне пожалуйся!
—
Ты там как знаешь
будь, — перебил его строго Тулузов, — а мы вот повидаем твоего отца, который поумнее
тебя, и с тем рассудим, как лучше распорядиться.
Мне еще в молодости, когда я ездил по дорогам и смотрел на звездное небо, казалось, что в сочетании звезд
было как бы предначертано: «
Ты спасешься женщиной!» — и прежде я думал найти это спасение в моей первой жене, чаял, что обрету это спасение свое в Людмиле, думал, наконец, что встречу свое успокоение в Вашей любви!»
У одного старца
ты утопил блюдо, у другого удавил сына и разрушил потом пустое здание?..» Тогда ему ангел отвечал: «Мне повелел это бог: блюдо
было единая вещь у старца, неправильно им стяжанная; сын же другого, если бы жив остался, то великому бы злу хотел
быть виновен; а в здании пустом хранился клад, который я разорил, да никто, ища злата, не погибнет здесь».
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!