Неточные совпадения
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого
было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я
тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже
был на «
ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил.
Чичиков,
будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «
Ты, брат, черт
тебя знает, потеешь, что ли.
Что думал он в то время, когда молчал, — может
быть, он говорил про себя: «И
ты, однако ж, хорош, не надоело
тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
— Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот
тебе, то
есть, так прямо направо.
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не
было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу.
Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
— Хорошо, я
тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все
будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкновенно обращаются к родителям, давая им знать о невинности желаний их детей.
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать, что
был ими доволен.
— Вот я
тебя как высеку, так
ты у меня
будешь знать, как говорить с хорошим человеком!
— Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может
быть,
ты, отец мой, меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у
тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги
было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и не на чем.
— Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я
тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у
тебя, чай, место
есть на козлах, где бы присесть ей.
— Эх
ты! — сказал Селифан. — Да это и
есть направо: не знает, где право, где лево!
Теперь даже, как вспомнишь… черт возьми! то
есть как жаль, что
ты не
был.
— Ну, семнадцать бутылок
ты не
выпьешь, — заметил белокурый.
—
Ты можешь себе говорить, что хочешь, а я
тебе говорю, что и десяти не
выпьешь.
— Да,
был бы
ты без ружья, как без шапки.
Эх, брат Чичиков, то
есть как я жалел, что
тебя не
было.
— Да ведь
ты жизни не
будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор!
— Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай рюмку водки; какая у
тебя есть?
— Право, жена
будет сердиться; теперь же
ты можешь пересесть вот в ихнюю бричку.
И наврет совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет, что у него
была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти, и тому подобную чепуху, так что слушающие наконец все отходят, произнесши: «Ну, брат,
ты, кажется, уж начал пули лить».
— Да когда же этот лес сделался твоим? — спросил зять. — Разве
ты недавно купил его? Ведь он не
был твой.
— Да ведь
ты был в то время на ярмарке.
— Эх
ты, Софрон! Разве нельзя
быть в одно время и на ярмарке и купить землю? Ну, я
был на ярмарке, а приказчик мой тут без меня и купил.
— Нет, сооружай, брат, сам, а я не могу, жена
будет в большой претензии, право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, право, нужно доставить ей удовольствие. Нет,
ты не держи меня!
— Вот какая просьба: у
тебя есть, чай, много умерших крестьян, которые еще не вычеркнуты из ревизии?
— Ну, так я ж
тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно
тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха
было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Ну да ведь я знаю
тебя: ведь
ты большой мошенник, позволь мне это сказать
тебе по дружбе! Ежели бы я
был твоим начальником, я бы
тебя повесил на первом дереве.
— Ну, так и
есть. Я уж
тебя знал.
— Да мне хочется, чтобы у
тебя были собаки. Послушай, если уж не хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи:
тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Когда
ты не хочешь на деньги, так вот что, слушай: я
тебе дам шарманку и все, сколько ни
есть у меня, мертвые души, а
ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Я
тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай, я
тебе покажу ее!
Ты ее только перекрасишь, и
будет чудо бричка.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие,
ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт
тебя побери, продавай, проклятая!»
— Фетюк просто! Я думал
было прежде, что
ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а
ты никакого не понимаешь обращения. С
тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
— Черта лысого получишь! хотел
было, даром хотел отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, [Шильник — плут.] печник гадкий! С этих пор с
тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их
едят одно сено.
— Да ведь это не в банк; тут никакого не может
быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже
тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
— Я
тебя ни за кого не почитаю, но только играть с этих пор никогда не
буду.
— Я
тебя заставлю играть! Это ничего, что
ты смешал шашки, я помню все ходы. Мы их поставим опять так, как
были.
«Эк какую баню задал! смотри
ты какой!» Тут много
было посулено Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попались даже и нехорошие слова.
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще не видал такого барина. То
есть плюнуть бы ему за это!
Ты лучше человеку не дай
есть, а коня
ты должен накормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши прежде: «Эх
ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки
был овес, а не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них
было продовольствие, особливо когда Селифана не
было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все
были недовольны.
Пьян
ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «А
ты что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-то
было, все перепуталось.
— Что ж, душа моя, — сказал Собакевич, — если б я сам это делал, но я
тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану
есть.
Но нет: я думаю,
ты все
был бы тот же, хотя бы даже воспитали
тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы
ты в Петербурге, а не в захолустье.
Вся разница в том, что теперь
ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда бы
ты ел какие-нибудь котлетки с трюфелями.
Да вот теперь у
тебя под властью мужики:
ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои,
тебе же
будет хуже; а тогда бы у
тебя были чиновники, которых бы
ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы
ты казну!
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не
было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл
был таков: «А побрал бы
тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
Вот у
тебя теперь славный аппетит, так чтобы еще
был получше!
Всю дорогу он
был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин
поет!»
Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!