Неточные совпадения
— Мы
с Еспером Иванычем из-под
горы еще вас узнали, — начала она совершенно свободным тоном: — едут все шагом, думаем: верно это Михайло Поликарпыч лошадей своих жалеет!
Темнота была — зги не видать; надобно было сходить
с довольно большой
горы; склоны ее были изрыты яминами, между которыми проходила тропинка.
— Возьмите и меня, господа,
с собою, — сказал Павел. У него уже и глаза
горели и грудь волновалась.
— Государство ваше Российское, — продолжал он почти со скрежетом зубов, — вот взять его зажечь
с одного конца да и поддувать в меха, чтобы
сгорело все до тла!
Целую неделю Вихров
горел как на угольях. Профессора он видел в университете, но тот ни слова не говорил
с ним об его произведении.
Барышня же (или m-lle Прыхина, как узнал, наконец, Павел) между тем явно
сгорала желанием поговорить
с ним о чем-то интересном и стала уж, кажется, обижаться немножко на него, что он не дает ей для того случая.
«Нет, говорю, ваше превосходительство, это не так; я сам чрез эту
гору переходил!» — «Где, говорит, вам переходить; может быть, как-нибудь пьяный перевалились через нее!» Я говорю: «Ваше превосходительство, я двадцать лет здесь живу, и меня, благодаря бога, никто еще пьяным не видал; а вас — так, говорю, слыхивал, как
с праздника из Кузьминок, на руки подобрав, в коляску положили!» Засмеялся…
— А, ведь,
с Сивцовской
горы, должно быть, экипаж какой-то едет.
Чтобы больше было участвующих, позваны были и горничные девушки. Павел, разумеется, стал в пару
с m-me Фатеевой. М-lle Прыхина употребляла все старания, чтобы они все время оставались в одной паре. Сама, разумеется, не ловила ни того, ни другую, и даже, когда горничные
горели, она придерживала их за юбки, когда тем следовало бежать. Те, впрочем, и сами скоро догадались, что молодого барина и приезжую гостью разлучать между собою не надобно; это даже заметил и полковник.
— Сделайте милость! — сказал Павел, смотря
с удовольствием на ее черные глаза, которые так и
горели к нему страстью. — Только зачем, друг мой, все эти мучения, вся эта ревность, для которой нет никакого повода? — сказал он, когда они ехали домой.
Павел всмотрелся в него и в самом деле узнал в нем давнишнего своего знакомого,
с которым ему действительно пришлось странно познакомиться — он был еще семиклассным гимназистом и пришел раз в общественную баню. В это время Вихров, начитавшись «
Горя от ума», решительно бредил им, и, когда банщик начал очень сильно тереть его, он сказал ему...
Время стало приближаться к весне. Воздвиженское
с каждым днем делалось все прелестней и прелестней:
с высокой
горы его текли целые потоки воды, огромное пространство виднеющегося озера почти уже сплошь покрылось синеватою наслюдою. Уездный город стоял целый день покрытый как бы туманом испарений. Огромный сад Воздвиженского весь растаял и местами начинал зеленеть. Все деревья покрылись почками, имеющими буроватый отлив. Грачи вылетали из свитых ими на деревьях гнезд и весело каркали.
— А если этот человек и открыть не хочет никому причины своего
горя, то его можно считать почти неизлечимым, — заключил Ришар и мотнул Мари
с укором головой.
Наконец потухла и заря, в хороводах послышались крики и визги; под
гору с валов стали сбегать по две, по три фигуры мужчин и женщин и пропадать затем в дальних оврагах.
Священники-то как ушли, меня в церкви-то они и заперли-с, а у спасителя перед иконой лампадка
горела; я пошел — сначала три камешка отковырнул у богородицы, потом сосуды-то взял-с, крест, потом и ризу
с Николая угодника, золотая была, взял все это на палатцы-то и унес, — гляжу-с, все местные-то иконы и выходят из мест-то своих и по церкви-то идут ко мне.
Подъехав к самой подошве
горы, на которой стояло селенье, кучер остановил лошадей, слез
с козел и стал поправлять упряжь на лошадях и кушак на себе.
Тот сел построже. Кучер, сев на козлы, сейчас же понесся скоком в
гору. Колокольчик под дугой сильно звенел. При этом звуке два — три человека, должно быть, сотские,
с несколько встревоженными лицами пробежали по площади.
— Тем, что ни
с которой стороны к той
горе подойти нельзя, а можно только водою подъехать, а в ней пещера есть. Водой сейчас подъехали к этой пещере, лодку втащили за собой, — и никто не догадается, что тут люди есть.
— Хорошо, что я фонарь
с собой захватил, а то тут будет Федюкинская
гора, — говорил он, едучи шагом.
— Ну, вот и
гора! — сказал, наконец, кучер и затем слез
с козел, шаркнул спичку, засветил ею в фонаре свечку и пошел вперед.
Вихров, взглянув вперед, невольно обмер:
гора была крутейшая и длиннейшая;
с одной стороны, как стена какая, шел косой склон ее, а
с другой, как пропасть бездонная, зиял овраг.
— А как там, Вихров, в моем новом именьице, что мне досталось, — хорошо! — воскликнула Клеопатра Петровна. — Май месяц всегда в Малороссии бывает превосходный; усадьба у меня на крутой
горе — и прямо
с этой
горы в реку; вода в реке чудная — я стану купаться в ней, ах, отлично! Потом буду есть арбузы, вишни; жажда меня эта проклятая не будет мучить там, и как бы мне теперь пить хотелось!
В маленьком домике Клеопатры Петровны окна были выставлены и
горели большие местные свечи. Войдя в зальцо, Вихров увидел, что на большом столе лежала Клеопатра Петровна; она была в белом кисейном платье и
с цветами на голове. Сама
с закрытыми глазами, бледная и сухая, как бы сделанная из кости. Вид этот показался ему ужасен. Пользуясь тем, что в зале никого не было, он подошел, взял ее за руку, которая едва послушалась его.
Вихров почти наизусть выучил всю эту дорогу: вот пройдет мимо гумен Воздвиженского и по ровной глинистой дороге начнет подниматься на небольшой взлобок,
с которого ненадолго бывает видно необыкновенно красивую колокольню села Богоявления; потом путь идет под
гору к небольшому мостику, от которого невдалеке растут две очень ветвистые березы; затем опять надо идти в
гору.
Дней через несколько к Донону собралось знакомое нам общество. Абреев был в полной мундирной форме; Плавин — в белом галстуке и звезде; прочие лица — в черных фраках и белых галстуках; Виссарион,
с белой розеткой распорядителя, беспрестанно перебегал из занятого нашими посетителями салона в буфет и из буфета — в салон. Стол был уже накрыт, на хрустальных вазах возвышались фрукты, в числе которых, между прочим, виднелась целая
гора ананасов.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь
с тобою!» — // И няня девушку
с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас видишь
с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших
гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Татьяна слушала
с досадой // Такие сплетни; но тайком //
С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о том; // И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, //
Сгорая негой и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа ждала… кого-нибудь,
Они поют, и,
с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна
с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь
горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Вставая
с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая, говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых
гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»