Двадцатого декабря было рождение Еспера Иваныча. Вихров поехал его поздравить и нарочно выбрал этот день, так как наверное знал, что там непременно будет Мари, уже возвратившаяся опять из Малороссии с мужем в Москву. Павлу уже не тяжело было встретиться с нею: самолюбие его не было уязвляемо ее равнодушием; его любила теперь другая, гораздо лучшая, чем она, женщина. Ему, напротив, приятно даже было
показать себя Мари и посмотреть, как она добродетельничает.
Неточные совпадения
— А это что такое у вас, дядя? — спросил Павел,
показывая на астролябию, которая очень возбуждала его любопытство; сам
собою он никак уж не мог догадаться, что это было такое.
Сочинение это произвело, как и надо ожидать, страшное действие… Инспектор-учитель
показал его директору; тот — жене; жена велела выгнать Павла из гимназии. Директор, очень добрый в сущности человек, поручил это исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей и бледный, с дрожащими руками, прочел ареопагу [Ареопаг — высший уголовный суд в древних Афинах, в котором заседали высшие сановники.] злокачественное сочинение; учителя, которые были помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча
себе под нос...
— Вот, как я, по милости вашей, платье-то
себе истрепала, — сказала бойко m-lle Прыхина Павлу,
показывая ему на заброженный низ своего платья.
Потом он меня у
себя начал от всех прятать, никому не
показывать, даже держать меня в запертой комнате, и только по ночам катался со мной по Москве.
— Э, что тут говорить, — начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая
себе грудь. — Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, — прибавил он,
показывая глазами на памятники, — какие бы тебя страдания ни постигли, вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
После ужина горничная, в самом деле, ему
показала другую комнату, отведенную для него, но он в ней очень недолго пробыл и отправился в чайную. Клеопатра Петровна сидела уже там и молча ему указала на место подле
себя.
— Здоров, — отвечала Мари как-то односложно, — он там у
себя в номере, — прибавила она,
показывая на соседнюю комнату.
— А кто же, злодей, это с ней сделал? — вскричал вдруг Вихров бешеным голосом, вскочив перед парнем и
показывая рукой
себе на горло — как душат человека.
— Да, немножко, — отвечала Юлия, а сама между тем с таким выражением взяла
себя за грудь, которым явно хотела
показать, что, напротив, — множко.
— Много их тут сегодня прошло: след на следе так и лепится! — говорил он. — И мостик
себе даже устроили! — прибавил он,
показывая Вихрову на две слеги, перекинутые через реку.
Мужики потом рассказали ему, что опекун в ту же ночь, как Вихров уехал от него, созывал их всех к
себе, приказывал им, чтобы они ничего против него не
показывали, требовал от них оброки, и когда они сказали ему, что до решения дела они оброка ему не дадут, он грозился их пересечь и велел было уж своим людям дворовым розги принести, но они не дались ему и ушли.
«Спешу, любезный Павел Михайлович, уведомить вас, что г-н Клыков находящееся у него в опекунском управлении имение купил в крепость
себе и испросил у губернатора переследование, на котором мужики, вероятно, заранее застращенные, дали совершенно противоположные показания тому, что вам
показывали. Не найдете ли нужным принять с своей стороны против этого какие-нибудь меры?»
Губернатор и m-me Пиколова не отвечали даже на поклон Вихрова, но прокурор ему дружески и с небольшой улыбкой пожал руку, а Юлия, заблиставшая вся радостью при его появлении,
показывала ему глазами на место около
себя. Он и сел около нее.
Во всем этом разговоре Вихрова по преимуществу удивила смелость Виссариона, с которою тот говорил о постройке почтового дома. Груня еще прежде того рассказывала ему: «Хозяин-то наш, вон, почтовый дом строил, да двадцать тысяч
себе и взял, а дом-то теперь весь провалился». Даже сам Виссарион, ехавши раз с Вихровым мимо этого дома,
показал ему на него и произнес: «Вот я около этого камелька порядком руки погрел!» — а теперь он заверял губернатора, что чист, как солнце.
— Сюда, сюда! — кричала она,
показывая на свободный стул около
себя.
— В сущности ничего! Господин, кажется, очень любящий комфорт и удобства жизни и вызнавший способ
показывать в
себе человека весьма способного.
Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только
показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.
Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом. Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться, что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал себя [Протестовал себя — зарекомендовал,
показал себя.] дурным человеком; поживет и с глупостью отойдет».
Неточные совпадения
Каждая дама дала
себе внутренний обет быть как можно очаровательней в танцах и
показать во всем блеске превосходство того, что у нее было самого превосходного.
И,
показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав
себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».
Приезжий во всем как-то умел найтиться и
показал в
себе опытного светского человека.
Никто не видал, чтобы он хоть раз был не тем, чем всегда, хоть на улице, хоть у
себя дома; хоть бы раз
показал он в чем-нибудь участье, хоть бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся бы; хоть бы даже предался дикому веселью, какому предается разбойник в пьяную минуту, но даже тени не было в нем ничего такого.
Против догадки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама по
себе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего не было такого, которое бы
показывало человека с буйными поступками.