Неточные совпадения
— Что ж, — отвечала несколько стыдливо m-lle Прыхина, — любовь и дружба — это такие святые чувства, что
заставят, я думаю, каждого
сделать то же самое, что я
сделала.
— Нет; во-первых, меня успокаивает сознание моего собственного превосходства; во-вторых, я служу потому только, что все служат. Что же в России
делать, кроме службы! И я остаюсь в этом звании, пока не потребуют от меня чего-нибудь противного моей совести; но
заставь меня хоть раз что-нибудь
сделать, я сейчас же выхожу в отставку. (Картавленья нисколько уже было не слыхать в произношении полковника.)
Кучер и писарь сейчас же взяли у стоявших около них раскольников топоры, которые те послушно им отдали, — и взлезли за Вихровым на моленную. Втроем они стали катать бревно за бревном. Раскольники все стояли около, и ни один из них не уходил, кроме только головы, который куда-то пропал. Он боялся, кажется, что Вихров что-нибудь
заставит его
сделать, а
сделать — он своих опасался.
— Известно уж, не поберег; меня было сначала
заставляли и розгами даже пугали, я сказал: «Хоть в жерло огненное бросьте, и тогда я того не
сделаю, потому я всей шайке клятву давал не выдавать их николи».
Кто выучил и кто
заставлял этих умных животных так
делать — неизвестно, потому что Вихров держался только за вожжи, но шевелить ни одной из них не смел.
— Вы
заставляете меня, — объяснял Вихров, —
делать обыски в домах у людей, которые по своим религиозным убеждениям и по своему образу жизни, может быть, гораздо лучше, чем я сам.
— Да вот, барин, хотя бы то, — отвечала Груша, немного покраснев, — вот как вы, пока в деревне жили,
заставите бывало меня что-нибудь
делать — я и
делаю, а думаю не про то; работа-то уж и не спорится от этого.
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его
заставляли делать разные справки, выписки, рыться в делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются на третье — и конца этому никогда нет!
Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое
заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих.
Но он чувствовал себя бессильным; он знал вперед, что все против него и что его не допустят сделать то, что казалось ему теперь так естественно и хорошо, а
заставят сделать то, что дурно, но им кажется должным.
Неточные совпадения
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне
делать.
Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и
заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог
заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и
делала книксен.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки
делаю. Говорю вам, что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что не мое дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые
заставили меня
делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
Никакие плети и розги не могли
заставить его это
сделать.
Обломов стал было
делать возражения, но Штольц почти насильно увез его к себе, написал доверенность на свое имя,
заставил Обломова подписать и объявил ему, что он берет Обломовку на аренду до тех пор, пока Обломов сам приедет в деревню и привыкнет к хозяйству.