Неточные совпадения
Впрочем, багровый, изжелта, цвет лица, тусклые, оловянные глаза и осиплый голос ясно давали знать, что не в неге и не совсем скромно провел он первую молодость, но
только железная натура его, еще более закаленная в нужде, не поддалась ничему, и он, в сорок лет, остался тем же здоровяком,
каким был и в осьмнадцать.
Окончивши курс, он совершенно уж не тосковал, и в нем
только осталось бледное воспоминание благородного женского существа, которое рано или поздно должно
было улететь в родные небеса, и на тему эту принимался несколько раз писать стихи, а между тем носил в душе более живую и совершенно новую для него мысль: ему надобно
было начать службу, и он ее начал, но,
как бедняк и без протекции, начал ее слишком неблистательно.
Мановский еще ни слова не говорил тестю о приданом и рассчитывал на будущее время,
как вдруг неожиданный случай расстроил все его планы: имение Кронштейна,
как лопнувшего откупщика,
было конфисковано в казну, у него осталось
только шестьдесят заложенных душ.
Герой мой придумывал,
как начать ему объяснение в любви: сказать ли, что прежде любил ее, признаться ли ей, что Вера
была одним предлогом для того
только, чтобы сблизиться с нею?..
— Вспомнить не могу, — продолжала Уситкова, — ну, мы вошли, поздоровались и начали
было говорить, но ни граф, ни хозяйка ни на кого никакого внимания не обращают и,
как голуби, воркуют между собою, и
только уж бледный Михайло Егорыч (ему, видно, и совестно) суется,
как угорелый, то к тому, то к другому, «Вот тебе и смиренница», — подумала я.
Молодой человек, которого называли одним
только полуименем Савелий,
был такой же дворянин,
как Эльчанинов,
как предводитель,
как даже сам граф; но у него
было только несколько десятин земли и выстроенный на той земле маленький деревянный флигель.
Оскорбленная его обращением, она едва в состоянии
была скрыть неприятное чувство, которое начал внушать ей этот человек, и свободно вздохнула тогда
только,
как выехала от него и очутилась одна в своей карете; а потом мысли ее снова устремились к постоянному предмету мечтаний — к Эльчанинову, к честному, доброму и благородному Эльчанинову.
Исправник
только вздохнул. Эльчанинов между тем вошел в гостиную, бросился на диван и зарыдал. Это
было выше сил его! В настоящую минуту он решительно не думал об Анне Павловне; он думал
только,
как бы ему спасти самого себя, и мысленно проклинал ту минуту, когда он сошелся с этой женщиной, которая принесла ему крупицу радостей и горы страданий.
Там уже
были все почти званые гости, приехавшие ровно в восемь часов,
как было назначено в пригласительных билетах, и все
были разряжены, насколько
только могли: даже старуха Уситкова
была в корсете, а муж ее напомадился такой пахучей помадою, что даже самому
было это неприятно.
Исправник
только вздохнул и, проведя потом мучительные четверть часа, отправился, наконец, в кабинет, где увидел, что граф стоит, выпрямившись и опершись одною рукою на спинку кресел, и в этой позе он опять
как будто
был другой человек,
как будто сделался выше ростом; приподнятый подбородок, кажется, еще выше поднялся, ласковое выражение лица переменилось на такое строгое, что
как будто лицо это никогда даже не улыбалось.
—
Как вы меня, я думаю, презирали! — продолжала вдова после минутного молчания и взяв себя рукой за лоб. — Получивши вашу записку, я решительно
была в недоумении и догадалась
только, что вы меня в чем-то подозреваете, и, видит бог,
как я страдала. Этот человек, думала, меня презирает, и за что же?
В продолжение всего ужина Эльчанинов переглядывался с Клеопатрою Николаевною каким-то грустным и многозначительным взором. Ночевать, по деревенскому обычаю, у графа остались
только Алексей Михайлыч, никогда и ниоткуда не ездивший по ночам, и Клеопатра Николаевна, которая хотела
было непременно уехать, но граф ее решительно не пустил, убедив ее тем, что он не понимает возможности,
как можно по деревенским проселочным дорогам ехать даме одной, без мужчины, надеясь на одних кучеров.
— Ну, значит, спасибо,
только слушай: ты
как можно внимательнее должен смотреть, что
будут они делать и что говорить. Я нарочно оставил их вдвоем.
— Еще два слова: я думал, что если она и не любит меня, то по крайней мере благословит когда-нибудь мою память, но бог не дал мне и этого: я не сделал вас счастливою, я обманулся,
как обманулись и вы. В этой любви ваша погибель, если
только вы сами не
будете благоразумны.
В Могилках тоже
были слезы. В той же самой гостиной, в которой мы в первый раз встретили несокрушимого, казалось, физически и нравственно Михайла Егорыча, молодцевато и сурово ходившего по комнате, он уже полулежал в креслах на колесах; правая рука его висела,
как плеть, правая сторона щеки и губ отвисла. Матрена, еще более пополневшая,
поила барина чаем с блюдечка, поднося его, видно, не совсем простывшим, так что больной, хлебнув,
только морщился и тряс головою.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Бывало, пушка зоревая // Лишь
только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе
пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется,
была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам
была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы
были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно,
как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно,
был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все
было со стороны рыбного ряда.