Неточные совпадения
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек,
как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде;
только и разницы, что на одной картине изображена
была нимфа с такими огромными грудями,
каких читатель, верно, никогда не видывал.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так,
как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему
только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Дом господский стоял одиночкой на юру, то
есть на возвышении, открытом всем ветрам,
каким только вздумается подуть; покатость горы, на которой он стоял,
была одета подстриженным дерном.
Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день
был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета,
какой бывает
только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.
Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и,
как только замечал, что они
были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием.
— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку
был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не
только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров,
как нельзя лучше.
Как ни придумывал Манилов,
как ему
быть и что ему сделать, но ничего другого не мог придумать,
как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение,
какого, может
быть, и не видано
было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Как он ни
был степенен и рассудителен, но тут чуть не произвел даже скачок по образцу козла, что,
как известно, производится
только в самых сильных порывах радости.
Этот чубарый конь
был сильно лукав и показывал
только для вида, будто бы везет, тогда
как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что
был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что даже в глазах их
было заметно получаемое ими от того удовольствие.
Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно
было предположить, что деревушка
была порядочная; но промокший и озябший герой наш ни о чем не думал,
как только о постели.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур
выпил,
только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел,
как уголь, а такой
был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.
Чичиков увидел, что старуха хватила далеко и что необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что перевод или покупка
будет значиться
только на бумаге и души
будут прописаны
как бы живые.
—
Будет,
будет готова. Расскажите
только мне,
как добраться до большой дороги.
— А ведь
будь только двадцать рублей в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно не больше
как двадцать, я отыграл бы всё, то
есть кроме того, что отыграл бы, вот
как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
Это заставило его
быть осторожным, и
как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту же минуту свой стакан в тарелку.
— Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, —
только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха
было никак не меньше трехсот душ, а так
как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность,
было ему неприятно. Он даже не любил допускать с собой ни в
каком случае фамильярного обращения, разве
только если особа
была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
Хорошо то, что она сейчас
только,
как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что в ней,
как говорится, нет еще ничего бабьего, то
есть именно того, что у них
есть самого неприятного.
Фронтон тоже никак не пришелся посреди дома,
как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны,
как было назначено, а
только три.
Даже колодец
был обделан в такой крепкий дуб,
какой идет
только на мельницы да на корабли.
— Ну, может
быть, это вам так показалось: он
только что масон, а такой дурак,
какого свет не производил.
Чичиков опять хотел заметить, что и Пробки нет на свете; но Собакевича,
как видно, пронесло: полились такие потоки речей, что
только нужно
было слушать...
Какую-то особенную ветхость заметил он на всех деревенских строениях: бревно на избах
было темно и старо; многие крыши сквозили,
как решето; на иных оставался
только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребр.
Словом, все
было хорошо,
как не выдумать ни природе, ни искусству, но
как бывает
только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
Только одни главные ворота
были растворены, и то потому, что въехал мужик с нагруженною телегою, покрытою рогожею, показавшийся
как бы нарочно для оживления сего вымершего места; в другое время и они
были заперты наглухо, ибо в железной петле висел замок-исполин.
Платье на ней
было совершенно неопределенное, похожее очень на женский капот, на голове колпак,
какой носят деревенские дворовые бабы,
только один голос показался ему несколько сиплым для женщины.
Лицо его не представляло ничего особенного; оно
было почти такое же,
как у многих худощавых стариков, один подбородок
только выступал очень далеко вперед, так что он должен
был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей,
как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно,
как уже видел читатель,
было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно
было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно
было притронуться: они обращались в пыль.
Он уже позабывал сам, сколько у него
было чего, и помнил
только, в
каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не
выпил, да где лежало перышко или сургучик.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня
был славный ликерчик, если
только не
выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который
был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем
было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь
было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Означено
было также обстоятельно, кто отец, и кто мать, и
какого оба
были поведения; у одного
только какого-то Федотова
было написано: «отец неизвестно кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор».
В оборотах самых тонких и приятных он рассказал,
как летел обнять Павла Ивановича; речь
была заключена таким комплиментом,
какой разве
только приличен одной девице, с которой идут танцевать.
— Все это хорошо,
только, уж
как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости
будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если
только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Даже председатель дал приказание из пошлинных денег взять с него
только половину, а другая, неизвестно
каким образом, отнесена
была на счет какого-то другого просителя.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот
как сделаем: отправимтесь-ка все, так
как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Полицеймейстер, точно,
был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все
было со стороны рыбного ряда.
Гости,
выпивши по рюмке водки темного оливкового цвета,
какой бывает
только на сибирских прозрачных камнях, из которых режут на Руси печати, приступили со всех сторон с вилками к столу и стали обнаруживать,
как говорится, каждый свой характер и склонности, налегая кто на икру, кто на семгу, кто на сыр.
Прокурорский кучер,
как оказалось в дороге,
был малый опытный, потому что правил одной
только рукой, а другую засунув назад, придерживал ею барина.
Они так полюбили его, что он не видел средств,
как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он
был носим,
как говорится, на руках.
— Вона! пошла писать губерния! — проговорил Чичиков, попятившись назад, и
как только дамы расселись по местам, он вновь начал выглядывать: нельзя ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая
была сочинительница; но никак нельзя
было узнать ни по выражению в лице, ни по выражению в глазах, которая
была сочинительница.
Хотят непременно, чтобы все
было написано языком самым строгим, очищенным и благородным, — словом, хотят, чтобы русский язык сам собою опустился вдруг с облаков, обработанный
как следует, и сел бы им прямо на язык, а им бы больше ничего,
как только разинуть рты да выставить его.
Дамы
были очень довольны и не
только отыскали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже стали находить величественное выражение в лице, что-то даже марсовское и военное, что,
как известно, очень нравится женщинам.
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица,
какое художник взял бы в образец для Мадонны и
какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что ни
есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Есть случаи, где женщина,
как ни слаба и бессильна характером в сравнении с мужчиною, но становится вдруг тверже не
только мужчины, но и всего что ни
есть на свете.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это
было известно всем, и вовсе не
было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять,
как устроен этот смертный:
как бы ни
была пошла новость, но лишь бы она
была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того
только, чтобы сказать: «Посмотрите,
какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «
Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни
есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Ближний этот
был Ноздрев, и нечего сказать, он
был так отделан со всех боков и сторон,
как разве
только какой-нибудь плут староста или ямщик бывает отделан каким-нибудь езжалым, опытным капитаном, а иногда и генералом, который сверх многих выражений, сделавшихся классическими, прибавляет еще много неизвестных, которых изобретение принадлежит ему собственно.
Но в продолжение того,
как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может
быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно
какого класса и чина, знающая одну
только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Но все это
было облечено самою тонкою светскостью,
какая только бывает в губернском городе.
— Ах, боже мой! что ж я так сижу перед вами! вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось, слова,
как ястребы, готовы
были пуститься в погоню одно за другим, и
только нужно
было до такой степени
быть бесчеловечной, какова
была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.