Неточные совпадения
— Матерью Дуне буду
я, — сказала она. — Бога создателя ставлю тебе во свидетели,
что, сколько смогу, заменю ей тебя… Но замуж никогда не посягну — земной жених
до дня воскресенья в пучине морской почивает, небесный царит над вселенной… Третьего нет и не будет.
— Так за
чем дело стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а
я на том месте домик выстрою Дунюшке…
До осени поспеем и построить, и всем приукрасить его.
— Солнцо́в мало! — передразнил его Смолокуров. — Знаю
я, какие дожди-то шли!.. Лень! Вот
что! Гуляли, пьянствовали! Вам бы все кой-как да как-нибудь! Раченья
до хозяйского добра нет. Вот
что!
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем,
до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался
я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья.
Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— Незáдолго
до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у
меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А где
мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а ты еще вот заверяешь,
что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
— Да ведь говорю
я тебе!.. Где
я буду их искать? — отозвался Зиновий Алексеич. —
До твоего приезду спрашивал кой у кого из рыбников. И от них те же речи,
что от тебя.
— А какой
я вам смех расскажу, Марко Данилыч, — вступился Самоквасов, заметив,
что и у нового его знакомца брови тоже понахмурились: долго ль
до греха, свары бы не вышло.
— Мы вот
что сделаем, — сказал Марко Данилыч. —
До розговенья по Оке да по Волге станем кататься. У
меня же косные теперь даром в караване стоят.
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как же это с тобой? Ты ведь один на три,
что ли, дня поехал. И не простился даже путем, сама
до ворот тебя провожала…
Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но
до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и
мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала,
что будет злою женой, неугодливой.
«Что-нибудь да не так, — думает он, — может, какой охотник
до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу, узнав,
что у него от
меня есть доверенность, а он в рыбном деле слепой человек».
— А ты слушай,
что дальше-то со
мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал
я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел идти — не пускают. «Один, говорят, плашкот уж совсем выведен». Нечего делать,
я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине,
что по масленичной горе,
до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли
что, Никита Сокровенный?..
— Призовешь ли ты
мне Бога во свидетели,
что до самой своей кончины никогда никому не откроешь того,
что я скажу тебе… По евангельской заповеди еже есть: ей-ей и ни-ни?
— Расскажи ты
мне, Марьюшка, все,
что знаешь ты,
до тонкости… Улучи минуточку, сделай дружбу — приходи куда-нибудь потолковать со
мной… Хоть на самое короткое время… — Так молил головщицу взволнованный речами ее Петр Степаныч.
— Пали
до нас и о тебе, друг мой, недобрые вести, будто и ты мирской славой стал соблазняться, — начала Манефа, только
что успела выйти келейница. — Потому-то
я тебе по духовной любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская слава
до добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь слову — добра желая говорю.
— Потерпи же!.. Потерпи, голубчик!.. Желанный ты мой, ненаглядный!..
До верхотины Вражка не даль какая. — Так нежно и страстно шептала Фленушка, ступая быстрыми шагами и склоняясь на плечо Самоквасова. — Там
до́сыта наговоримся… — ровно дитя, продолжала она лепетать. — Ох, как сердце у
меня по тебе изболело!.. Исстрадалась
я без тебя, Петенька, измучилась! Не брани
меня. Марьюшка
мне говорила… знаешь ты от кого-то…
что с тоски да с горя
я пить зачала…
— Да сколько ж раз
я молил тебя, уговаривал женой моей быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал,
что стану любить тебя
до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
Потому
что я из ученых —
до солдатства дворовым человеком у господина Калягина был и в клубе поварскому делу обучался, оттого и умею самым отличным манером какие вам угодно кушанья сготовить, особенно силен
я насчет паштетов.
— Какое же дело у вас
до Петьки касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя по делу и говорить станем… Ежель пу́стошное какое, лучше
меня и не спрашивайте, слова не молвлю, а ежель иное
что, может статься, и совет вам подам.
— Нет, вот
что, родненький, — вспомнив, молвила Пелагея. — Сбегаю
я к Матрене Прокофьевне, — обратилась она к мужу, — к нашей старостихе, — пояснила деверю, — покучусь у ней молочка хоть криночку, да яичек, да маслица, яишенку-глазунью гостью дорогому состряпаю. Может, не откажет: изо всех баб она
до меня всех милостивей.
— Так
что же не покупаешь? — молвил Марко Данилыч. — Бери дочиста;
я твой покупатель. Как
до дому доберемся, весь твой запас перегляжу и все,
что полюбится, возьму на себя. Нет, Герасим Силыч, не упускай, послушайся
меня, бери все сполна.
— Лишнего не передам, а
что следует, изволь получать
до копейки. На этот счет
я со всяким моим удовольствием… Завсегда каждому готов, — важно и напыщенно проговорил Марко Данилыч, спесиво оглядывая по сторонам сидевших и стоявших.
— Нет, не все, — немножко смутясь, ответила Дуня. — По вашим словам,
я каждую книгу по многу раз перечитывала и
до тех пор читала одну и ту же, пока не казалось
мне,
что я немножко начинаю понимать. А все-таки не знаю, правильно ли понимаю. Опять же в иных книжках есть иностранные слова, а
я ведь неученая, не знаю,
что они значат.
Господина Меркулова
до сей поры
я нигде не видал, да ежели и довелось бы столкнуться с ним, так полагаю,
что он зло на
меня мыслит большое за то,
что в прошедшем году в Царицыне по вашему приказанию намеревался его обделать.
— Из здешних местов он будет, — ответил Корней. — Оттого и кучился
мне довезти его со сродниками повидеться. Летошним годом он от басурманов утек, а Мокей Данилыч и
до сих пор у них в полону. Кликнуть,
что ли, его, Терентья-то?
Стал
я расхваливать Мокея Данилыча: и моложе-то он, говорю,
меня, и сильнее-то, а ежели
до выкупа дело дойдет, так за него, говорю, не в пример больше дадут,
чем за
меня.
— Где ж
мне видеть их? — грустно промолвила Дуня. — Не такая жизнь выпала на долю
мне. Не знаешь разве,
что я выросла в скиту, а потом жила у тятеньки в четырех стенах.
До знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия у
меня не было. Только она открыла
мне глаза.
— Этого
мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было
я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у
меня до поры
до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на
меня, а там, даст Бог, так сделаю,
что будешь жить своим домком…
— Так вот
что, — сказала Марья Ивановна. — Пиши отцу,
что тебе на ярманку не хочется, а желаешь ты
до осени прогостить в Луповицах, а впрочем, мол, полагаюсь на всю твою волю. Поласковей пиши, так пиши, чтоб ему не вспало никакого подозренья.
Я тоже напишу.
— Закаркала! — резким голосом, сурово вскликнул Марко Данилыч. —
Чем бы радоваться,
что Дунюшка со знатными людьми в компании, она невесть
что плетет.
Я на Марью Ивановну в полной надежде, не допустит она Дуню ни
до чего худого, да и Дуня не такая, чтоб на дурные дела идти.
— Наслышан
я, Дмитрий Петрович,
что вы на свой товар цены в объявку пустили. Нахожу для себя их подходящими. И о том наслышан,
что желаете вы две трети уплаты теперь же наличными получить.
Я бы у вас весь караван купил. Да чтоб не тянуть останной уплаты
до будущей ярманки, сейчас же бы отдал все деньга сполна… Вот извольте — тут на триста тысяч билет. Только бы
мне желательно, чтобы вы сейчас же поехали со
мной в маклерскую, потому
что мне неотложная надобность завтра дён на десяток в Москву отлучиться.
— А в условии-то, Марко Данилыч,
что написано? — хладнокровно отвечал Веденеев раскипятившемуся Смолокурову. — Извольте-ка читать: «По уплате же всей суммы сполна, согласно сему условию,
я, Смолокуров, вступаю во владение товаром». Значит, как отдадите вторые сто тысяч сполна, тогда и будете хозяином купленного вами товара, а
до тех пор хозяева мы.
—
Что мне калякать? Одному тебе сказываю, — добродушно усмехаясь, весело молвил Марко Данилыч. — Зачем
до времени вашим абызам сказывать,
что ты, Махметушка, вашей веры царя наливкой спаиваешь… Вот ежели бы в цене не сошлись, тогда дело иное — молчать не стану. Всем абызам, всем вашим муллам и ахунам буду рассказывать, как ты, Махметушка, Богу своему не веруешь и бусурманского вашего закона царей вишневкой от веры отводишь.
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать,
я ведь, слава Богу, не вашего закона. По
мне, цари вашей веры хоть все
до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты человек — со
мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине… Понял, Махметка?.. А уж
я бы тебя такой вишневкой наградил,
что век бы стал хорошим словом
меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
— Ну вот, сударыня,
до чего мы с вами договорились. Так впрямь и в Комарове живали, матушек тамошних знаете, — молвила Аграфена Ивановна. — А матушка Неонила здравствует ли? Подруга была
мне самая ближняя, самая любимая, Натальей Васильевной в беличестве-то звали ее.
— А ведь
я до сих пор хорошенько не знаю,
что сделал генерал,
что из Питера в скиты наезжал, — сказал Сергей Андреич.
— Человек в
чем родился, в том и помри, — сказал на то Патап Максимыч. — Веру переменить — не рубаху сменить. А ежели
до́ Бога, так
я таких мыслей держусь,
что, по какой вере ему ни молись, услышит он созданье рук своих. На
что жиды — плут на плуте, мошенник на мошеннике, и тех Господь небесной манной кормил. Без конца он милосерд.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы стоят да холодные росы падают. На
что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался
я того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни
до чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня.
Чего только нет? Ехал
я сюда на пароходе, глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой век просиди в лесах да не побывай на горах, ни за
что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
— И не надо, — перебил ее Патап Максимыч. — Без них управимся. А вот покамест
до приезда Авдотьи Марковны извольте-ка получить от
меня на домашнее хозяйство, — сказал Патап Максимыч. — Да денег-то не жалейте, чтобы все шло по-прежнему. А приказчику сейчас же велите прийти ко
мне. Да лошадок готовили бы, Груне ехать пора. Изготовьте
что нужно на дорогу Авдотье Марковне.
— Надо,
мне кажется, скорей к отцу ее отвезти, чтобы чего-нибудь не вышло, — сказал Андрей Александрыч. — Главное, огласки бы не вышло. Помните,
что было с батюшкой, может то же и с нами случиться. Наверху глаза зоркие. Самой пустой молвы довольно, чтобы весь корабль погубить. Увози ее, Машенька, скорей
до греха.
Я виновата кругом,
что не сказала об этом тебе
до собора, надо было прежде сказать — хоть за день, хоть за два…
— Авдотья Марковна, — после долгого молчанья сказал отец Прохор, — доходили
до меня вести,
что хотя ваши годы и молодые, а в Писании вы довольно сведущи. Не от себя и не от человеческих писаний предлагаю вам, а сказанное самим истинным Христом возвещаю. Божественные словеса неизмеримо выше всяких слов, всяких писаний и всяких деяний человеческих. Веруете ли вы во святое Евангелие?
— Пускай и ваш гость, пускай и все, кому
до меня есть дело, знают,
что я иду в мир, — резким голосом сказала она Марье Ивановне.
Я сказала ему,
что в последнее время ты охладела к союзу верных, а он ответил: «Полную веру имею,
что она укрепится и будет верною
до конца».
Деньги есть у Авдотьи Марковны, а вот шубейку, и платок, и черевики у слизневской матушки попадьи на время для нее
я взял, было бы в
чем до вас доехать.
— Знаю
я ее, знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год тому назад сделала она для
меня такое благодеяние,
что никогда его нельзя забыть. Маленькую дочку мою от верной смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны,
до смерти бы задавили мою девочку… Всегда Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
— Много вам благодарны остаемся, — сказал ей. — Дай вам Господи всякого благополучия и во всем доброго успеха. В
чем же вам
до меня надобность? С готовностью могу все для вашей чести. Конечно, люди мы, как изволите знать, маленькие, подчиненные, много сделать не можем; а о
чем спросите, ответ дадим с удовольствием.
Живучи при тебе, золотой мой тятенька, никем не была
я обижена, никем-то не была
я огрублена, жила за тобой, как за стеной каменной, не посмел ветерок дохнуть на лицо мое белое, ниоткуда не чаяла
я невзгодушки, а теперь вот
до чего дошла!..
—
Я здесь по всем домам заправляю столами по купечеству и у дворян, потому
что сама из благородных и все порядки сызмальства
до тонкости знаю, — вкрадчиво говорила Ольга Панфиловна.
— Дошли
до меня слухи,
что у вас с покойником какие-то дела были и он сколько-то вам должен остался.