Неточные совпадения
До того велика у нагорных крестьян охота по чужой стороне побродить,
что исстари завелся у них такой промысел, какого, опричь еще литовских Сморгонь, на всем
свете нигде не бывало.
У иного двор крыт
светом, обнесен ветром, платья
что на себе, а хлеба
что в себе, голь да перетыка — и голо́ и босо́, и без пояса.
Только на самое себя сплеток не плетет, а то на всех, на всех,
что ни есть на
свете людей…
— Это из училища-то,
что ли? Ни за
что на
свете!..
Чему научат?.. Какому бесу, прости Господи!
Все одна да одна, только и
свету в окошке,
что Дарья Сергевна.
Поглядеть на него в косной аль потом в караване, поверить нельзя, чтоб этот сумрачный, грозный купчина был тот самый Марко Данилыч,
что, до́
свету вплоть, в одних чулках проходил по горнице, отирая слезы при одной мысли об опасности нежно любимой Дуни.
Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня сказала,
что без отца на нее скука напала. Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил не родитель, а совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном
свете она созерцала…
Ни за
что на
свете не поедет она не токмá в театр, а хоша б и под Главный дом…
По пятнадцатому году, когда тот дом только
что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за
что бы на
свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Еще бабушка на мельнице с самых пеленок внушала им,
что нет на
свете ничего хуже притворства и
что всяка ложь, как бы ничтожна она ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том
свете в вечную пагубу.
Не такие были они красавицы, каких мало на
свете бывает, каких ни в сказках сказать, ни пером описать, но были так миловидны и свежи,
что невольно останавливали на себе взоры каждого.
— Ни за
что на
свете старым моим глазам не признать вас, батюшка… Скажите, сделайте милость, как вы нам родня-то?
Федор Меркулыч не выходил из ее воли:
что ни вздумала,
чего бы ни захотела «
свет душа Паранюшка» у него, тотчас вынь да положь.
Все семейство Зиновья Алексеича, особенно мать с дочерьми, произвели на него какое-то таинственное обаяние, и того отрадного чувства,
что испытывал он, находясь в их кругу, он не променял бы теперь ни на
что на
свете…
С кем век изжила, те по сторонам расходись, живи с ними врозь и наперед знай,
что в здешнем
свете ни с кем из них не увидишься!..
— Эк
что наставили, — покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров. — Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право, напрасно так исхарчились. Знал бы, ни за
что бы в
свете не поехал с вами кататься.
И долго, чуть не до самого
свету, советовался он с Татьяной Андревной, рассказав ей,
что говорил ему Марко Данилыч. Придумать оба не могли,
что бы это значило, и не давали веры тому,
что сказано было про Веденеева. Обоим Дорониным Дмитрий Петрович очень понравился. Татьяна Андревна находила в нем много сходства с милым, любезным Никитушкой.
Торговки сказали,
что не знают, какой такой Смолокуров и на свете-то есть.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На
что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она,
что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне,
что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного
света она вознеслась.
—
Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и
света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
Ни по платью, ни по осанке не походила она ни на скитских матерей, ни на монахинь,
что шатаются по белу
свету за сборами, ни на странниц богомолок.
На пиры, на братчины, на свадьбы и на крестины не ходят, песен не поют, ни на игрища, ни в хороводы, ни на другие деревенски гулянки ни за
что на
свете.
— Вот
что я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели… Не знаю, как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в целом
свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом
свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был,
что ты устроишь мое счастье.
Так тяжело, так тяжело,
что тяжеле его и на
свете нет ничего!..
— Третье лето так прошло у нас, каждое лето пуще и пуще он ко мне приставал, бежала бы я с ним и уходом повенчалася, а я каждый раз злее да злее насмехалась над ним. Только в нынешнем году, вот как в Петровки он был здесь у нас, стало мне его жалко… Стала я тогда думать: видно, вправду он сильно меня полюбил… Больно, больно стала жалеть его — и тут-то познала я,
что сама-то люблю его паче всего на
свете.
—
Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная на
свет я уродилась!..
Что я,
что сорная трава в огороде — все едино!.. Полют ее, Петенька… Понимаешь ли? Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот
что!.. Чуешь ли ты все это, милый мой?.. Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я не нужна, никому и не жаль меня…
— Значит, сироту красть? Погони не чаешь… Дело!.. Можем и в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка косы не поспеет заплесть, как мы с тобой на край
света угоним… Закладывать,
что ли, а может, перекусить
чего не в угоду ли? Молочка похлебать с ситненьким не в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать? Солнышко вон уж куда поднялось — мы-то давно уж позавтракали.
Свет в окне показался… «Неужели встает?..
Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
— Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно говорил Марко Данилыч. — Вас и на
свете тогда еще не было… Сам-от я невеличек еще был, как на волю-то мы выходили, а вот уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да
что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?..
Что дорогую гостью не потчуете? Чайку бы,
что ли, собрали!
— Знаем мы это, сударыня, знаем, — сказал Смолокуров. — Довольно наслышаны… Родитель ваш до крестьян был милостив, а вы и его превзошли. Так полагаю, сударыня,
что, изойди теперь весь белый
свет, такого малого оброка, как у вас в Родякове, нигде не найти…
— Нет, мой друг, не там, а здесь, на этом
свете, где мы теперь живем с вами, — сказала Марья Ивановна. — Надо умереть и воскреснуть раньше гроба и зарывания в землю, раньше того,
что люди обыкновенно называют смертью… Но это вам трудно пока объяснить — не поймете…
Телятины простой народ ни за
что на
свете в рот не возьмет, в город возить ее из далекого захолустья накладно, а вскормить бычка тоже не барыш какой, другое дело телушка, та по времени хозяйку молоком за корм да за уход наградит.
Еще не успел возвратившийся странник войти под кровлю отчего дома, как вся Сосновка сбежалась поглазеть на чудо дивное, на человека,
что пятнадцать годов в мертвых вменяем был и вдруг ровно с того
света вернулся.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. — Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он,
свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай,
что на каждого человека Бог по силе его крест налагает.
Недоступны были тогда моему разуменью простые и святые словеса евангельские, а теперь, только
что поглядел я на этих мальцов да поболел о них душою, ровно меня осиял
свет Господень и дадеся мне от всевышнего сила разумения…
— Ишь ты! — вскрикнул на всю лавку Марко Данилыч. — Применил избу к Строганову двору!.. К
чему святыню-то приравнял?.. Хульник ты этакой!.. Припомнят на том
свете тебе это слово, припомнят!.. Там ведь, друг, на Страшном-то суде Христове всяко праздно слово взыщется, а не то чтобы такое хульное!.. Святые иконы к рыбе вдруг применил!.. Ах ты, богохульник, богохульник!..
Сошел сверху Герасим Силыч, подал деньги Смолокурову. Долго разглядывал Марко Данилыч принесенные бумажки. И меж пальцев-то тер их, и на свет-то смотрел, и, уверившись наконец,
что бумажки годны, сунул их в бумажник, а Чубалову отдал вексель. Взял Герасим Силыч вексель, с начала до конца внимательно два раза прочел его и, уверившись в подлинности, надорвал.
— Родная, святая душа!.. Как благодарить? Как рассказать,
что теперь у меня на душе?..
Свет увидала я… — так в порывистых рыданьях говорила восторженная Дуня.
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не то
что в Фатьянку, хоть на край
света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу любовь. За счастье почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
Хоть и был он привинчен и к полу, и к стенам, хоть в окнах комнаты и вделаны были толстые железные решетки, но Марко Данилыч всегда помнил,
что на
свете много охотников до чужого добра.
С приездом Марьи Ивановны стала она еще равнодушнее к обрядам, хоть та сама не раз говорила ей,
что должна непременно их соблюдать, не навести бы домашних на мысль,
что хочет она идти «путем тайной веры к духовному
свету».
— Дай Господи такую подвижницу, подай истинный
свет и новую силу в слове ее, — сложив руки, набожно сказал Николай Александрыч. — Ежели так, можно будет ее допустить на собрание, и если готова принять «благодать», то можно и «привод» сделать… Только ведь она у отца живет… Помнится мне, говорила ты, Машенька,
что он раскольничает, и совсем плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
— Вспомни,
что говорит он: «Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его
света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама вся становится
светом, в ней не остается ни одной части, которая бы не была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
Макарий Египетский вот еще
что говорит: «Не остается в той просветленной душе ничего темного, она вся делается
светом и духом.
— Эх, Оленушка, Оленушка! Да с
чего ты, болезная, таково горько кручинишься?.. Такая уж судьба наша женская. На том
свет стоит, милая, чтоб мужу жену колотить. Не при нас заведено, не нами и кончится. Мужнины побои дело обиходное, сыщи-ка на
свете хоть одну жену небитую. Опять же и то сказать: не бьет муж, значит, не любит жену.
Строено ты, царство, ради изгнанных,
Что на
свете были мучимы и гнаны,
Что верою жили, правдою служили,
От чистого сердца Бога возлюбили.
— Разве только и
свету в окошке,
что вы? — насмешливо пропищал, подбоченясь, Седов. — Не фунтиками, а тысячами пудов станем продавать и все распродадим беспременно.
— Значит, и он в рыбники записался, — с добродушной усмешкой молвил Марко Данилыч. — А бывало, как вздумаешь уговорить его рыбой заняться, так «ни за
что на
свете» — говорит.
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой, говорил Марко Данилыч. — Этак,
чего доброго, пожалуй, и покупателей вам не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще вы с Дмитрием-то Петровичем на
свет не родились, а я уж давно всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари на ней по всем статьям повелось,
что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите, не пришлось бы вам товар-от у себя на руках оставить.