Неточные совпадения
Марку Данилычу старица Божия понравилась;
целые вечера проводил он с ней в беседах не только от Божественного писания, но и о мирских
делах; ловкая уставщица была и в них сведуща…
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по
делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на
целый месяц.
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый
день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он на свой караван.
В чаянье другого двугривенного, а глядя по
делу и
целого рублевика, проглаголавший писарь вскочил поспешно со стула, отвел Марка Данилыча в сторону и, раболепно нагнувшись к плечу его, вполголоса стал уговаривать, чтоб он рассказал свою надобность, уверяя, что и без капитана он всякое
дело может обделать.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару
целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее
дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
Не с кем стало словечка перемолвить Никитушке; отца видал он редко, а от мачехи да от прислуги только бранные речи слыхал и каждый
день терпел обиды: и щипки, и рывки, и
целые потасовки.
— Завтра же у нас побывала бы. На
целый бы
день приходила, — говорила Дуня.
— Ну, целый-то
день в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет, а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
И за границей, что у нас: ладят с тобой
дело, так спереди
целуют, а сзади царапают…
Под Главным домом, у лавочки с уральскими камнями, часу в первом
дня стоял Веденеев и, накупив
целую кучу красно-кровавых рубинов, голубых сапфиров, сине-алых аметистов, малиновых турмалинов и белых, будто алмазы блестящих, тяжеловесов, укладывал их в большую малахитовую шкатулку для первого подарка нареченной невесте. Едва отвел он глаза от игравших разноцветными переливами камней, увидал быстро, с озабоченным видом проходившего мимо Петра Степаныча.
Много на лету тенетнику, перелетные гуси то и
дело садятся на землю, скворцы не летят на Вырей, значит, «бабье лето», а может, и
целая осень будет сухая и ведряная…
— Что ты все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним
днем глядишь? — с нежностью спрашивал у дочери Марко Данилыч, обнимая ее и
целуя в лоб. — Посмотрю я на тебя, ходишь ты ровно в воду опущенная… Что с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя на душе, мое сокровище.
— Нельзя, мой друг, — улыбаясь и
целуя Дуню, сказала Марья Ивановна. — Ведь у меня тоже
дела, хозяйство… Особенно теперь, как Фатьянку купила. Везде нужен свой глаз. Кому ни поручи, все не так выйдет. Так ли, Марко Данилыч?
— Отпустите, Марко Данилыч, — продолжала Марья Ивановна. — Каково в самом
деле целый месяц ей одной быть. Конечно, при ней Дарья Сергевна останется, да ведь у нее и без того сколько забот по хозяйству. Дунюшке одной придется скучать.
На другой
день начались Дунины сборы. Не осушая глаз, больше всех хлопотала угрюмая Дарья Сергевна, а ночью по
целым часам стояла перед иконами и клала поклоны за поклонами, горячо молясь, сохранил бы Господь рабу свою, девицу Евдокию, ото всяких козней и наветов вражиих.
— Приду, — ответил дьякон, — чаю давно не пивал. Скажи там:
целый бы самовар на мою долю сготовили. Новую песню за то вам спою. Третий
день на уме копошится, только надо завершить.
Не спасибо игумну мому,
Не спасение бессовестному:
Молодехонька во старцы постриг,
Камилавочку на голову надел…
Не мое
дело к обедне ходить,
Не мое
дело молебны служить, —
Мое
дело поскакать да поплясать,
Мое
дело красных девок
целовать!
Уж и четки-то под лавочку,
Камилавочку на стол положу…
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и
поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного
дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная,
целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее
целовали.
Целый почти
день разъезжал Марко Данилыч взад и вперед по Гребновской, а все-таки подписных денег не собрал.
Лекарь жил на самой набережной. Случилось, что он был дома, за обедом сидел. Ни за какие бы коврижки не оставил он неконченную тарелку жирных ленивых щей с чесноком, если бы позвали его к кому-нибудь другому, но теперь
дело иное — сам Смолокуров захворал; такого случая не скоро дождешься, тут столько отвалят, что столько с
целого уезда в три года не получишь. Сбросив наскоро халат и надев сюртук, толстенький приземистый лекарь побежал к Марку Данилычу.
— Нельзя мне, Патап Максимыч, никак невозможно, — отвечал Иван Григорьич. — Неотложные
дела приспели. На той неделе поярок привезут ко мне, надо будет самому его принять, без своей-то бытности как раз обуют в лапти. А ведь это на
целый нá год. Сам рассуди.
И стала она по
целым часам и
днем и ночью молиться перед иконами, прося у Бога помилованья в том великом грехе, что не по принужденью, не по нужде, не по страху, но своею волею впала она в греховную пропасть, оставила отеческие законы…
— Христос воскресе, Егорушка! Свет ты мой ненаглядный! — с плачем и рыданьями обнимая и
целуя племянника, голосила Варвара Петровна. — Насилу-то дождались мы тебя! Со
дня на
день ожидали.
— Тут вышло что-то странное, — отвечал Денисов. — Все это было так еще недавно, и много людей, видевших его и говоривших с ним, еще живы; рассказы их противоречивы. Понять нельзя… Кто говорит, что пробыл он с людьми Божьими только шесть
дней, кто уверяет, что жил он с ними три года; а есть и такие, что уверяют, будто старец жил с ними
целых двенадцать лет, отлучаясь куда-то по временам.
Тут встретилась с ней Машенька и почти
целый год привлекала ее к истине нашей веры, то указывая на книги для чтения, то проводя с нею
дни и ночи в назидательных разговорах.
— Так вот какой разговор будет у нас — сказал Патап Максимыч. — Авдотья Марковна даст вам не две, а две с половиной тысячи за хлопоты ваши и за распоряжения по здешнему хозяйству. И будете ли вы ее
делами заниматься месяц ли, два ли,
целый год, все равно получите сполна две тысячи с половиной целковых. Согласны?
Раза по два да по три на
дню бывали у них молчаливые тайные
поцелуи — нравились они Дуне, а об женихе и говорить нечего.
— Матушка Манефа ни в какие
дела теперь не вступает, все
дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки.
Целая обитель у нее там, а я здешними
делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к себе ведут, //
Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны
дев.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий
поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних
дней // В беспечной неге не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый
день, // И начал странствия без
цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской
дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; //
Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.