Неточные совпадения
Нет, говорю, сударыня, я тебе этого не спущу;
хоть, говорю, и не видывала я таких милостей,
как ты, ни от Марка Данилыча, ни от Сергевнушки, а в глаза при всех тебе наплюю и, что знаю, все про тебя, все расскажу, все
как на ладонке выложу…
Ольга Панфиловна
хоть и крестилась большим крестом в старообрядских домах, желая тем угодить хозяевам, но,
как чиновница, не считала возможным раскольничать, потому-де, что это неблагородно.
Хоть Марко Данилыч был по поповщине, однако ж Анисья Терентьевна сильно надеялась, что,
как только подрастет у него Дуня, он позовет ее обучать дочку грамоте.
— Оченно бы это хорошо было, Марко Данилыч, — обрадовалась Дарья Сергевна. — Тогда бы настоящая у вас служба была. Все бы нашего согласу благодарны вам остались. Можно бы старицу позвать да
хоть одну белицу для пения… Старица-то бы в соборную мантию облеклась, белица-то демеством бы Пасху пропела…
Как бы это хорошо было! Настоящий бы праздник тогда!.. Вот и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы еще и не слыхивала, а тут поглядела бы, хорошохонько помолилась бы. Послушала бы певицу…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были
как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради
хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца
какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Ну вот этого я уж и не знаю,
как сделать… И придумать не могу, кого отпустить с ней. Черных работниц
хоть две,
хоть три предоставлю, а чтоб в горницах при Дунюшке жить — нет у меня таковой на примете.
— Знать-то знает…
как не знать… Только, право, не придумаю,
как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот
хоть сегодняшнее взять — ну
какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю,
как ваши промысла? «
Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело
хоть брось».
Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату
хоть голову в петлю клади».
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста
хоть совсем старуха,
хоть такая перезрелая дева, по народному присловью, на том свете
какой козлов пасти.
Знал, что радушное о делах его беспокойство Татьяны Андревны, усердные вкруг него хлопоты идут от бескорыстной любви, от родственного чувства,
хоть на самом-то деле
какой уж он был ее сродник?
А ведь ругается-то
как: каждое словечко больней плети треххвостки!» И редкие работники подолгу у Меркулова уживались,
хоть платил он им хорошо, а поил, кормил не в пример лучше, чем другие хозяева.
И родных своих по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы,
как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши,
хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в
каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!..
Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день,
как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это
хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот
как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то,
как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя
хоть маленько подумает.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. —
Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь
какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие хотят…
— Вот оно что! — сказала Таисея. — Так это ты его умчал. А я таки на него погневалась, посерчала. Думаю,
как же это так? Гостил, гостил, рады ему были ото всей души, всячески старались угодить, а он
хоть бы плюнул.
— Больше бы веры Меркулов дал. Пишу я Володерову — остановил бы мою баржу с тюленем,
как пойдет мимо Царицына, и весь бы товар
хоть в воду покидал, ежель не явится покупателя, а баржу бы в Астрахань обратил, — сказал Смолокуров.
— Спешить не спеши, а все-таки маленько поторапливайся, — перебил Доронина Марко Данилыч. — Намедни,
хоть и сказал тебе, что Меркулову не взять по рублю по двадцати, однако ж, обдумав хорошенько, эту цену дать я готов, только не и́наче
как с рассрочкой: половину сейчас получай, пятнадцать тысяч к Рождеству, остальные на предбудущую ярманку. Процентов не начитать.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай,
как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна,
хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
Совсем к отвалу баржи были готовы,
как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому
хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться не может, потому и просит отвечать поскорей,
как ему поступать.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел,
как прочел слова Марка Данилыча: «А так
как предвидится на будущей неделе, что цена еще понизится, то ничего больше делать не остается,
как всего тюленя
хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
Все готово, все припасено,
хоть сейчас ступай под венец, да не знаем, дела
как порешатся.
А Митеньки все нет
как нет. Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым,
хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст же покоя с своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному,
как только воротится Веденеев либо другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.
Поужинали и бутылочку с белой головкой роспили да мадеры две бутылки. Разговорился словоохотливый Морковников,
хоть Меркулов почти вовсе не слушал его. Только и было у него на уме: «Не воротился ли Веденеев, да как-то завтра Бог приведет с невестой встретиться, да еще
какие цены на тюленя́ означатся?» То и дело поглядывал он на дверь. «Авось Митенька не подойдет ли», — думал он. Оттого и редко отвечал он на докучные вопросы Морковникова.
— Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову и поднимая кверху бутылку. — Стоит только захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот
хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай, батюшки!..
Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
— Побыть бы тебе в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, — сказал на то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар
хоть в воду кидай… Посоветоваться не с кем… Тут не то что гривну, полтину с рубля спустишь, только
хоть бы малость
какую выручить… Однако ж мне пора… Где сегодня свидимся?
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее,
как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?..
Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
Господи, думаю,
хоть бы за пастушонка
какого,
хоть бы за старика-калеку богаделенного выйти!..
«
Хоть теперь она и не мирская девица, — думает он, — но,
как любимица властной игуменьи, живет на всей своей воле, а надевши манатейку, уж нельзя ей будет по-прежнему скакать, песни петь да проказничать…
А когда и его отуманила мирская слава, когда и он охладел к святоотеческой вере и поступил на неправду в торговых делах, тогда
хоть и с самыми великими людьми мира сего водился, но исчез, яко дым, и богатства его,
как песок, бурей вздымаемый, рассеялись…
—
Как же это так? — изумилась Авдотья Федоровна. —
Как же вы у своих «моложан» до сей поры не бывали? И за горны́м столом не сидели, и на княжо́м пиру ни пива, ни вина не отведали.
Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да ведь Чапурин покончил ее
как надо быть следует — «честью». Гостей к нему тогда понаехало и не ведомо что, а заправских-то дружек, ни вас, ни Семена Петровича, и не было. Куда же это вы отлучились от ихней радости?
Жарко, душно. Воздух сперся, а освежить его невозможно. Перед тем
как приехать Петру Степанычу, завернули было дожди с холодами, и домовитый Феклист закупорил окна по-зимнему… Невыносимо стало Самоквасову — дела нет, сон нейдет… Пуще прежнего и грусть, и тоска…
Хоть плакать, так в ту же пору…
— Поезжай, Дмитрий Петрович, разузнай
хоть у старика Самоквасова, у дяденьки его, — говорила она. — Хоша и суды меж ними идут,
как же, однако, дяде-то родному не знать про племянника?..
За обедом,
как ни потчевал ее Марко Данилыч, пальцем не тронула рюмки с вином. Пивом, медом потчевал — не стала пить. Шампанского подали, и пригубить не согласилась. И до мясного не коснулась, ела рыбное да зелень,
хоть день и скоромный был…
—
Какая ему грамота, родимый!.. — дрожащими от приступа слез губами прошептала мать. — Куда уж нам о грамоте думать,
хоть бы только поскорее пособниками отцу стали… А Иванушка паренек у нас смышленый, понятливый… Теперь помаленьку и прядильному делу стал навыкать.
Девочки, глядя на братишку, тоже прыгали, хохотали и лепетали о пряниках,
хоть вкусу в них никогда и не знавали. Старшие дети, услыхав о пряниках, тоже стали друг на дружку веселенько поглядывать и посмеиваться… Даже дикий Максимушка перестал реветь и поднял из-под грязных тряпок белокурую свою головку… Пряники! Да это такое счастье нищим, голодным детям,
какого они и во сне не видывали…
—
Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в меня хорошенько…
Как бы, кажись, меня не узнать,
хоть и много с тех пор воды утекло,
как вы нашу деревню покинули? Неужто не узнали?
А уж
как хотелось закусочнице
хоть что-нибудь разузнать и сейчас же по деревне разблáговестить.
—
Как же мне об нем не задуматься? — грустно ответил Абрам. — Теперь
хоть по крестьянству его взять — пахать ли, боронить ли — первый мастак, сеять даже уж выучился. Опять же насчет лошадей… О прядильном деле и поминать нечего, кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
Торгуешься — крепись, а
как деньги платить, так плати,
хоть топись.
— Живут же, не выходя замуж, — возразила Марья Ивановна. — Возьмите
хоть меня, а осталась я после батюшки не на возрасте,
как Дуня теперь, а ребенком почти несмысленным.
— Тогда я не сказала тебе, потому что ты не поняла бы моих слов, а теперь,
как ты прочитала столько полезных книг и приняла сердцем все в них написанное, понять ты можешь,
хоть покамест и не все еще.
—
Как же это сделать? — в раздумье сказала Марья Ивановна. — Разве вот что… Отпустит ли тебя Марко Данилыч погостить ко мне ну
хоть на месяц,
хоть на три недели?.. Я бы тебе показала.
— Но так
как ты хорошо подготовлена, то можно перед тобой
хоть немножко приподнять завесу этого таинства.
Хоть и противно было Луповицким, а все-таки сзывали они изредка соседей на кормежку — иначе нельзя, не покормишь —
как раз беду накачают.
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему?
Какой он тебе дядя? Внучатным братом твоей матери доводился. И родства-то между вас никакого нет,
хоть попа спроси, и он то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков, одна сама,
как перстик, — вот что…
Как же может он насильно держать тебя на работе? Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
—
Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется — прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд
хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
Великим Божьим благословением, несказанным счастьем почиталось, ежели он у кого в дому
хоть ночь переночует, а с неделю прогостит — так благодати не огребешься,
как говаривала благочестивая старуха, первостатейная купчиха Парамонова, век свой возившаяся с блаженными, с афонскими монахами, со странниками да со странницами.
—
Хоть бы водицы испил, — молвил игумен. — Слушать даже болезненно. Поди к келейнику — он даст тебе напиться. Да
как стакан-то в руки возьмешь, приподними его, да, глядя на донышко, трижды по трижды прочти: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его». Помогает. Пользительно.