Неточные совпадения
— Всего, значит, тридцать целковых, —
сказал дядя Архип. — И подумать не
захочет… Целковых по два собрать, тогда, может статься, возьмется, и то навряд…
Пуще прежнего замялся Доронин.
Хотел что-то
сказать, но придержался, не вымолвил.
Получив за его бочонки два воза персидских товаров, не сдал их хозяину, а когда тот стал требовать,
сказал ему: «
Хочешь товар получить, так подавай на меня губернатору жалобу, без того последней тряпки не дам».
— Ох, чадо, чадо! Что мне с тобой делать-то? — вздохнул беглый поп, покачивая головой и умильно глядя на Федора Меркулыча. — Началить тебя — не послушаешь, усовестить — ухом не поведешь, от Писания святых отец
сказать тебе — слушать не
захочешь, плюнешь да прочь пойдешь… Что мне с тобой делать-то, старче Божий?
Багрецом белоснежное нежное личико Дуни подернулось, когда вскинула она глазами на пышущего здоровьем, отвагой и весельем, опершись в бок левой рукой стоявшего перед ней со стаканом Самоквасова.
Хочет что-то
сказать и не может.
Хочет что-то
сказать ей, вымолвить слова не может…
— Чего хитрить-то мне? Для чего? —
сказал Зиновий Алексеич. — Да и ты чудно́й, право, повел речь про дела, а свел на родство. Решительно тебе сказываю, раньше двух недель прямого ответа тебе не дам.
Хочешь жди,
хочешь не жди, как знаешь, а на меня, наперед тебе говорю, не погневайся.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, —
сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие
хотят…
Прочел Зиновий Алексеич и думает: «Так это ты, Марко Данилыч, вокруг нас ручки погреть
хотел… Ай да приятель!.. Хорош!.. Можно на тебя положиться!.. Нечего
сказать!»
Хотел он что-то
сказать, но не мог, и быстро вышел, почти бегом побежал вон из комнаты.
— Ну, матушка, четыре месяца ждала, четырех дней не
хочешь подождать, — с доброй улыбкой
сказал дочери Зиновий Алексеич, да тут и вспомнил, что выдал перед чужим семейную тайну.
Взглянул он тут на нее. Облокотясь на правую руку, склонив головку, тихим взором смотрела она на него. И показалось ему, что целое небо любви сияет в лучезарных очах девушки.
Хотел что-то
сказать — не может, не смеет.
— Ежели
хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и время, —
сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще другой уговор: цена на тюлень та, что будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
— Я уже
сказал, что вовсе есть не
хочу, — ответил Меркулов.
— Да с чего ты?.. Кто тебе
сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «Как же это так? Никому ведь не
хотели говорить, и вдруг Митенька все знает».
— О том просить
хотел тебя, Ермило Матвеич, — сделай милость, пусти не на долгое время, —
сказал Петр Степаныч.
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» —
сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!..
Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
— Не перебивая, слушай, что я говорю, —
сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. — Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И
хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми… Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
— Постой! — удерживая ее руку,
сказал он. — Шерстяной сарафан, батистовы рукава, шелковый алый платок на голову
хочешь?
Поглядев на него, тотчас смекнул Веденеев, что, ежели спроста спросить его о племяннике, он и говорить не
захочет,
скажет «мне недосуг» и нá дверь покажет.
—
Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо
скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Как полотно побледнела Дуня, и глаза ее разгорелись…
Хотела что-то
сказать, но не могла… Задрожала вся и без памяти упала на руки Марьи Ивановны.
Подходя к дому, Абрам поблагодарил тетку Арину за квас и беспокойство,
сказал было, что парнишка его ношу в избу к нему внесет, но Арина и слушать того не
захотела.
Сказал об этом брату с невесткой, те не знают, как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней губы и градом полились слезы из глаз. Вскочив с места, она
хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
— Насчет других двух месяцов, опричь апреля «минеи», теперь не могу
сказать вам доподлинно, — молвил Чубалов. — Достанется ли она мне, не достанется ли, сам еще не знаю. Больно дорого просят за все-то книги, а рознить не
хотят. Бери все до последнего листа.
— В векселе сроку, любезный мой, не поставлено, — с улыбкой
сказал Смолокуров. — Писано: «До востребования», значит, когда
захочу, тогда и потребую деньги.
— Вся воля ваша, а я не заплачу, — решительным голосом
сказал Чубалов и
хотел было ехать со двора. Смолокуров остановил его.
— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого
хочешь, всяк тебе
скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
— И так можно, —
сказал Марко Данилыч, кладя перо на прилавок. — Я, брат, человек сговорчивый, на все согласен, не то что ты, — измучил меня торговавшись. Копейки одной не
хотел уступить!.. Эх, ты!.. Совесть-то где у тебя? Забыл, видно, что мы с тобою земляки и соседи, — прибавил он…
— Вот, сударыня Марья Ивановна, — сидя за чаем,
сказал Марко Данилыч, указывая на Дуню. — Хоть бы вы ее вразумили. Родительских советов не принимает и слушать не
хочет их.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном совсем позабыли, да и знать его не
хотим, —
сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.
— Дело доброе, — несколько спокойнее молвила Марья Ивановна. — И вперед не невольте:
хочет — выходи замуж, не
хочет, пускай ее в девицах остается. Сейчас вы от Писания
сказали, и я вам тоже
скажу от Писания: «Вдаяй браку, деву доброе творит, а не вдаяй лучше творит». Что на это
скажете?
— Ну, в этом беды еще немного, —
сказал Марко Данилыч. — Ее дело. Пущай постится, коли
хочет.
— Какие тут беды? Где они? —
сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую
хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком не поняли, — сами же говорите, — да не знай каких страхов и навыдумывали.
— Ах, всем бы сердцем, всей бы душой я
хотела войти в корабль, — с глубоким вздохом
сказала Дуня.
Еще шагу не ступивши по правому пути, ты уж
захотела проникнуть в одну из самых сокровеннейших тайн, — улыбаясь,
сказала Варенька.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами,
сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не
хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
— Без надежной поруки того дела открыть тебе нельзя, —
сказал Созонович. — Нельзя и в соборе праведных оставаться. Оставьте нас, Дмитрий Осипыч. Одно могу позволить вам — посмотрите, чем занимаемся мы, слушайте, что читаем… Кого же, однако, ставите порукой, что никому не
скажете о нашей тайне,
хотя бы до смертной казни дошло?
Давно
хотела я
сказать тебе все это, но, обсудивши, оставила до теперешних минут, когда воочию увидишь корабль людей Божьих, управ-ляемый небесным кормщиком, святым духом.
— А известны ль тебе тягости и лишения, что тебя ожидают? Не легко знать, не легко и носить утаенную от мира тайну, —
сказал Николай Александрыч. — Иго тяжелое, неудобоносимое
хочешь ты возложить на себя. Размыслила ли о том? Надеешься ли на свои силы?
— Оптовые все здесь наперечет, —
сказал Лебякин. — Вы станете сговариваться, а мы — на вас глядя. Тогда,
хочешь не
хочешь, вся рыба-то у вас на руках останется.
— А кто нынешней весной в Астрахани всю икру и рыбу
хотел скупить?.. А?.. Ну-ка,
скажи! Да видно, бодливой-то корове Бог рог не дает. Не то быть бы всем нам у праздника, всем бы карманы-то наизнанку ты повыворотил… Не выкинь Меркулов с Веденеевым своей штуки, псом бы нам пришлось по твоей милости зубы на полку класть.
— А ведь Онисим-от Самойлыч
сказал правду, — помолчав несколько, молвил Сусалин. — Ежели бы, значит, весь товар был в наших руках, барышей столько бы пришлось, что и вздумать нельзя. Ежели друг дружку не подсиживать, рубль на рубль получить можно. Потому все цены будут в наших руках… Что
захотим, то и возьмем.
— Кто их знает, —
сказал Сусалин. — Только слышал я от верного человека, что красного товара они тысяч на двести накупили и завтра, слышь,
хотят на баржу грузить, да и на Низ.
— Карашá, садийсь, калякай, —
сказал Субханкулов, подвигаясь на нарах и давая место Марку Данилычу. — Чай пить
хочешь?
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. —
сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять
хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня
хочешь обидеть?
— Не дам, —
сказал Смолокуров и, вставши с нар, взялся за картуз. — Дела, видно, нам с тобой не сделать, Махметушка, — прибавил он. — Вот тебе последнее мое слово — восемьсот целковых, не то прощай. Согласен — деньги сейчас, не
хочешь, как
хочешь… Прощай.
— Не дам, — решительно
сказал Марко Данилыч, выдергивая руку у Субханкулова. — А чтоб больше с тобой не толковать, так и быть, даю тысячу, а больше
хочешь, так калякать с тобой не
хочу…
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило, язык онемел.
Хочет что-то
сказать, но только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако, не может понять, чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне, что, если и будет ему облегченье, все-таки он с постели не встанет и до смерти останется без языка.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не
хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать не
хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не
скажет. Хитрая!