Неточные совпадения
— Зачем певицу? Брать так
уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз говорила, что у вас девичья учьбá
идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б не хуже людей… Нет,
уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
Пуще прежнего зашумели рабочие, но крики и брань их
шли уже не к хозяину, между собой стали они браниться — одни хотят
идти по местам, другие не желают с места тронуться.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя за сапоги? Стоит ли из-за них грех на душу брать?.. Нет
уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?.. Такой
уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину
пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Всей рыбы не переешь, — решил Орошин. — Осетрины да селянку… Так
уж и быть — тебя ради, Митенька, судак куда ни
шел. Пожуем и судака… А леща, ну его к Богу — костлив больно… Еще коим грехом да подавишься.
А время
идет да
идет, доброй хозяюшке жутко
уж становится, чуть не до слез дело дошло…
Знал, что радушное о делах его беспокойство Татьяны Андревны, усердные вкруг него хлопоты
идут от бескорыстной любви, от родственного чувства, хоть на самом-то деле какой
уж он был ее сродник?
— Ничего, всей рыбы в Оке не выловишь. С нас и этой довольно, — молвил Петр Степаныч. — А вот что, мо́лодцы. Про вас, про здешних ловцов, по всему нашему царству
идет слава, что супротив вас ухи никому не сварить. Состряпайте-ка нам получше ушицу. Лучку, перчику мы с собой захватили, взяли было мы и кастрюли, да мне сказывали, что из вашего котелка уха в тысячу раз вкуснее выходит. Так
уж вы постарайтесь! Всю мелкоту вали на привар. Жаль, что ершей-то больно немного поймали.
— Ох
уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох
уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи
пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно
уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
— Куда
уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил, а то вон ведь какие напасти у нас
пошли: в единоверческую многие хотят…
Идет,
идет и на гору поднялся. Вот
уж он внутри кремля, на венце Часовой горы.
Но ее
уж не было. Горностайкой выпрыгнула она из комнаты. Следом за сестрой
пошла и Лизавета Зиновьевна.
Молча, головку склонивши,
пошла Дуня к Дарье Сергевне, а там
уже стоял самовар на столе.
— Нет,
уж увольте, — на своем стоял Флор Гаврилов. — Я же… Оченно благодарны за ваши ласки… Я
уж, признаться, и чайку попил, и чем Бог
послал поужинал, спать надо теперь. Пора. Наши за Волгой давно
уж спят.
«Значит, мы в
узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было —
пошел бы я ко дну и был бы таков».
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на своем Морковников. — Ты продавец, я покупатель, — без того нельзя, чтобы не угоститься… я тебя угощаю… И перечить ты мне не моги, не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему брату, русскому человеку, они не под стать… я угощаю — перечить мне не моги… Ну, поцелуй меня, душа ты моя Никита Федорыч, да
пойдем скорей. Больно
уж я возлюбил тебя.
Пойдем, говорю, — больно
уж я возлюбил тебя.
— Из театра со всей твоей нареченной родней к тезке к твоему поехали, к Никите Егорову, — сказал Дмитрий Петрович. — Поужинали там, потолковали… Час второй
уж был… Проводил я невесту твою до́ дому, зашел к ним, и
пошли тут у нас тары да бары да трехгодовалы; ну и заболтались. Не разгони нас Татьяна Андревна, и до сих бы пор из пустого в порожнее переливали.
— А ты слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел
идти — не пускают. «Один, говорят, плашкот
уж совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей,
пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
— То-то же. Нет,
уж лучше вечером об моем деле потолкуем, — сказал Веденеев и
пошел от Меркулова.
Уж мы ждали вас, ждали, а потом и ждать перестали — теперь вот
уж восьмая неделя после Казанской
пошла, а вас все нет да нет.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна…
Иди… Но тогда
уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
Все
идут, все спешат, а ребятишки и девчонки давным
уж давно снуют по улицам.
Раздался детский крик, обмерла Аграфена Петровна… Меньшая девочка ее лежала на мостовой у колес подъехавшей коляски. Сшибло ль ее, сама ли упала с испугу — Бог ее знает… Ястребом ринулась мать, но ребенок был
уж на руках черной женщины. В глазах помутилось у Аграфены Петровны, зелень
пошла… Едва устояла она на ногах.
Таков
уж сроду был: на одном месте не сиделось, переходить бы все с места на место, жить бы в незнакомых дотоль городах и селеньях, встречаться с новыми людьми, заводить новые знакомства и, как только где прискучит, на новые места к новым людям
идти.
Идти самой Арине к Пелагее нельзя — больно
уж часто обижала она и ее самое, и ребятишек.
— Опростала бы ты мне, Филиппьевна, посудинку-то. Пора
уж, матка, домой мне
идти. Мужики, поди, на лужайке гуляют, может, им что-нибудь и потребуется. Перецеди-ка квасок-от, моя милая, опростай жбан-от… Это я тебе, сударыня, кваску-то от своего усердия, а не то чтобы за деньги… Да и ягодки-то пересыпала бы, сударыня, найдется, чай, во что пересыпать-то, я возьму; это ведь моя Анютка ради вашего гостя ягодок набрала.
— Как же мне об нем не задуматься? — грустно ответил Абрам. — Теперь хоть по крестьянству его взять — пахать ли, боронить ли — первый мастак, сеять даже
уж выучился. Опять же насчет лошадей… О прядильном деле и поминать нечего, кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор
идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
Хозяин
уж смекнул, про какую шапчонку и про какой подожок его спрашивают.
Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные, а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и там продаст ему сколько надо венчиков, то есть шапчонок, и разрешительных молитв — подожков.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем же мы в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время — все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души в небесны одежды,
В путь
узкий, прискорбный
идем — помогай нам!
— Приехала, Катеринушка, вот
уж больше недели, как приехала, — ответил Пахом. — Гостейку привезла. Купецкая дочка, молоденькая, Дунюшкой звать. Умница, скромница — описать нельзя, с Варенькой водится больше теперь. Что
пошлет Господь, неизвестно, а хочется, слышь, ей на пути пребывать. Много, слышь, начитана и большую охоту к Божьему делу имеет… Будет и она на собранье, а потом как Господь совершит.
Затем перешли в другую комнату, там
уж давно кипел самовар. Чаю напились, белого хлеба с медом поели, молока похлебали. Солнце стало всходить, и Пахом
пошел закладывать быстроногую рыженькую. Не уснув ни на капельку, погнал он в Княж-Хабаров монастырь, чтобы к поздней обедне поспеть туда.
Стены кой-где давно
уже обвалились, зубцы давно
пошли на выстройку бани, гостиницы и двух игуменских беседок, башни стояли без крыш…
— Куда
уж нам! — сказал казначей. —
Пошлет Господь и простенького медку, и за то благодарни суще славим великие и богатые его милости. Где
уж нам с резедами возиться!.. Ведь у нас нет крепостных, а штатные служители только одна
слава — либо калека, либо от старости ног не волочит. Да и много ль их? Всего-то шесть человек. Да и из них, которы помоложе, на архиерейский хутор взяты.
—
Уж вы
пойдете, — с досадой промолвил Марко Данилыч. А сам, задумавшись, поспешно вышел из горницы.
«Надо будет повидать татарина, — подумал Марко Данилыч, укладывая дорогие подарки, купленные для Дуни. — Дорого запросит, собака!.. Хлябин говорит, меньше тысячи целковых нельзя!.. Шутка сказать!.. На улице не подымешь!.. Лучше б на эту тысячу еще что-нибудь Дунюшке купить. Ну, да так
уж и быть —
пойду искать Махметку».
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь,
слава Богу, не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты человек — со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине… Понял, Махметка?.. А
уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что век бы стал хорошим словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
В досаде на Марью Ивановну и даже на Дуню, в досаде на Дарью Сергевну, даже на самого себя,
пошел Марко Данилыч хозяйство осматривать. А у самого сердце так и кипит… Ох, узнать бы обо всем повернее! И ежели есть правда в речах Дарьи Сергевны да попадись ему в руки Марья Ивановна, не посмотрел бы, что она знатного роду, генеральская дочь — такую бы ческу задал, что своих не узнала бы… И теперь
уж руки чешутся.
Уж после отправки к Дуне письма вспомнила Дарья Сергевна про Аграфену Петровну. Хоть в последнее время Дуня и переменилась к своему «другу любезному», стала к ней холодна и почти совсем избегала разговоров с ней, однако, зная доброе сердце Аграфены Петровны, Дарья Сергевна
послала к ней нарочного. Слезно просила ее приехать к больному вместе с Иваном Григорьичем и со всеми детками, самой съездить за Дуней, а Ивана Григорьича оставить для распорядков по делам Марка Данилыча…
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани
пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука
уже чуялась.
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она
уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было в ней восторга; как ни упрашивали ее — не
пошла на круг. С тех пор и переменилась… Варенька говорила с ней. Спроси ее.
После того и хозяева и гости, напившись чаю и покушав праздничного пирога, со всякого рода прибавленьицами,
пошли в сад, где
уж были накрыты столы для угощенья крестьян.
—
Уж чего ты, батька, не наскажешь, — недовольным голосом ответила жена. — Значит, не было на то воли Божией. Да кто еще узнал —
пошла ли б она за нашего Васильюшку.
Там в передней
шла уж борьба у Корнея с Чапуриным и подоспевшим караульщиком.
— Тут в том главное дело, что совсем должна стать моя торговлишка, и в разъезды за стариной ездить мне не удастся, — сказал Чубалов. — Конечно, Иванушку бы можно
посылать, да все
уж это не то, как я сам. Да он же в дальних отлучках без меня и не бывал никогда. Парень молодой, иной раз может и прошибиться.
— Покойный Марко Данилыч думал, что ты
уж приехала сюда с Марьей Ивановной, и только что воротился с ярманки,
посылал меня за тобой.
—
Пойдем в те комнаты, надо мне на ребяток моих посмотреть, не расшалились ли; да и спать
уж пора их укладывать.
Было
уж поздно, наступала полночь, яркими мерцающими звездами было усеяно темно-синее небо. Простившись с Груней, Патап Максимыч из душных горниц
пошел на улицу подышать свежим воздухом. Видит — возле дома Ивана Григорьевича сидит человек на завалинке. Высоко он держит голову и глядит на небесные светочи. Поближе подошел к нему Патап Максимыч и узнал Самоквасова.
—
Слава Богу, — сказала Дуня. — Как только вспомню я, что у меня дядя родной в полону, сердце кровью так и обольется… Поскорее бы
уж вынес его Господь… Дарья Сергевна как у вас поживает?
И запели девки развеселую, и вся беседа
пошла плясать, не стерпела сама Мироновна. Размахивая полотенцем заместо платочка,
пошла она семенить вдоль и поперек по избе. Эх, был бы десятник жив,
уже как бы накостылял он шею своей сожительнице, но теперь она вдова — значит, мирской человек: ее поле — ее и воля.