Неточные совпадения
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку
и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда,
глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Вышло так, что, обойдя старших, в одну
и ту же минуту Петр Степаныч поднес стакан Дуне Смолокуровой, а Дмитрий Петрович — Наталье Зиновьевне. Палючими глазами
глядят оба на красавиц.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь
и в поле-то опасно, для
того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый…
И так он
глядел на меня
и таким голосом говорил со мной, что меня
то в жар,
то в озноб.
Смолокуров платил хорошо, гораздо больше других старых рыбников, расчеты давал верные, безобидные
и, опричь
того, раза по три в году награды
и подарки жаловал,
глядя по усердию.
Кто поверит ему, у
того,
глядишь, из кармана
и потекло.
И сушат
и целя́т материнские слезы детище,
глядя по
тому, отчего они льются. Слезы Татьяны Андревны целебным бальзамом канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылающее лицо
и тихо припала к груди матери. Татьяна Андревна обняла ее
и тихонько, чуть слышно сказала...
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему
глядя на улицу. — А
то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя
и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
К Наташе подошел. Как стрелой пронзило его сердце, когда прикоснулся он к нежной, стройной руке ее. Опустила глаза Наташа
и замлела вся… Вздохнула Татьяна Андревна,
глядя на них… А Наташа?.. Не забыть ей
той минуты до бела савана, не забыть ее до гробовой доски!..
Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как
и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат, в ушах трезвон, в глазах появились красные круги
и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч
и, глаз не спуская, стал
глядеть в непроглядную
темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
Глядя на его тонкого сунка черный кафтан
и на пуховую шляпу, а пуще всего посматривая на возá, мелким бесом они рассыпались перед Чубаловым, называя бывшего Гараньку
то Герасимом Силычем,
то «почтенным»,
то даже «вашим степенством».
Пустые щи,
и то не каждый день, отопком хлебала, а теперь гляди-кась, в какие богачихи попала!
И с
тех пор
и дни
и ночи стала Дуня просиживать над мистическими книгами. По совету Марьи Ивановны, она читала их по нескольку раз
и вдумывалась в каждое слово… Показалось ей наконец, будто она понимает любезные книги,
и тогда совсем погрузилась в них. Мало кто от нее с
тех пор
и речей слыхал. Марко Данилыч,
глядя на Дуню, стал крепко задумываться.
— Кто же ее неволит? — с ясной улыбкой ответил Марко Данилыч. — Сказано ей: кто придется по сердцу, за
того и выходи, наперед только со мной посоветуйся, отец зла детищу не пожелает, а молоденький умок старым умом крепится. Бывали у нас
и женишки, сударыня, люди все хорошие, с достатками. Так нет —
и глядеть ни на кого не хочет.
Воротился казначей с Софронием. Блаженный пришел босиком, в грязной старенькой свитке, подпоясан бечевкой, на шее коротенькая манатейка, на голове порыжевшая камилавочка. Был он сед как лунь, худое, бледное, сморщенное лицо
то и дело подергивало у него судорогой, тусклые глаза
глядели тупо
и бессмысленно.
В это самое время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину
и настежь разинув рот,
глядел он на Софронушку. А
тот как схватит его за белые волосенки
и давай трепать. В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста
и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.
— А все-таки Меркулов-от настоящие цены открыл,
и спасибо ему за
то, — с усмешкой
глядя в упор на Орошина, сказал маленький, тщедушный старичок Лебякин, один из самых первых покупателей. — Теперича, примерно сказать, уж нельзя будет хоть вашей милости, Онисим Самойлыч, оченно-то высоко заламывать, потому что прямые цены уж известны.
Когда Дарья Сергевна воротилась домой, Марко Данилыч давно уж с постели встал. Сидел у окна, пристально
глядя на дорогу, а сам все про Дунюшку думал. «Коль не бывала в Фатьянке, надо будет ехать в Луповицы. А
то, пожалуй, ее не дождешься
и до зимы.
И дернуло ж меня отпустить ее с Марьей Ивановной… Вот теперь
и жди да погоди».
Придет опять весенняя бескормица,
и они густыми толпами повалят к
тому же хозяину, слезно станут просить
и молить о работе, в ногах будут у него валяться
и всеми святыми себя заклинать, что
и тихи-то они,
и смирны-то,
и безответны, а пришла новая осень — сиволапый уж барином
глядит,
и лучше не подступайся к нему.
— Вот всякий
гляди да кáзнись, — тараторила разбитная приживалка чиновница Ольга Панфиловна. — Всяким добром ублаготворял мерзких паскуд, как вон эта злоязычница Аниська Красноглазиха… Не чем другим, а этим самым
и навел на себя гнев Господень.
И осетрины-то ей, бывало,
и белужины,
и икры,
и дров,
и муки,
и всякой всячины. Чем бы настоящим бедным подать,
тем, что в нищете проводят жизнь благородную, он только этой гадине. А пошарь-ка в коробье у проклятой Аниськи, увидишь, сколь бедна она.
— Земля холодная, неродимая, к
тому ж все лето туманы стоят да холодные росы падают. На что яблоки,
и те не родятся. Не раз пытался я
того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни до чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня. Чего только нет? Ехал я сюда на пароходе,
глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой век просиди в лесах да не побывай на горах, ни за что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
Спуску не даст никому, у него всяко лыко в строку, у него
гляди в оба да оглядывайся, не
то сейчас расправа, а иной раз
и своей пятерней за провинность разделается.
С
той минуты, как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на
ту, кого еще так недавно звала своим светом
и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья вышла, а без вас
и день в тоске,
и ночь в тоске, не
глядела б
и на вольный свет».
—
То же все, — сухо
и мрачно ответил,
глядя в сторону, Патап Максимыч.
Марко Данилыч только храпел,
глядя на присевшего к нему на кровать Корнея, о чем
тот прежде
и подумать бы не посмел.
Собравшись с последними силами, Марко Данилыч испустил было крик, но так тихо, так беззвучно, что никто
и не слыхал его. Беспомощным лежал грозный некогда Смолокуров перед Корнеем. Что думал он в
то время, один Бог его знает, но злобно
глядел он померкающими очами на нахала приказчика.
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не
глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было,
гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он
глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Желать обнять у вас колени //
И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать
и речь
и взор, // Вести спокойный разговор, //
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды //
И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она
глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». —
И на крыльцо.