Неточные совпадения
Кудьма, та совсем к Оке подошла, только
бы влиться в нее,
так нет, вильнула в сторону да верст за сотню оттуда в Волгу ушла.
Каждый год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом,
такой, что и в губернском городе был
бы не из последних…
Невесты не хаю, а думаю
так: нашел
бы я в ней жену добрую и разумную, да не сыскал
бы родной матери Дунюшке.
Икорки
бы надо к блинкам — купила б исправской, хорошенькой, да купил-то, Сергевнушка, нет,
так я уж пробоечек думала взять — и те восьмнадцать да двадцать копеек, самы последние…
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить…
так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать
бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Если б в ней хоть единая капелька благородной крови была, стала
бы разве она
такие речи нести про свою благодетельницу?..
А она хоть
бы бровью моргнула, хоть
бы что —
такая бесстыжая…
А это вот скажу: после
таких сплеток я
бы такую смотницу не то что в дом, к дому-то близко
бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой
бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все
бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли
так? А?
— Народ — молва, сударыня. Никто ему говорить не закажет. Ртов у народа много — всех не завяжешь… —
Так говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох, знали
бы вы да ведали, матушка, что в людях-то про вас говорят.
— Зачем певицу? Брать
так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо
бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны,
так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
— Ну это ладно, хорошо, — молвил Марко Данилыч. — А где ж
такую взять, чтоб завсегда при ней была, безотлучно смотрела
бы за ней?
—
Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась
бы принять дорогую гостейку. Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то
таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после
такого приволья не покажется.
—
Так за чем дело стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела
бы местечко поближе к себе, а я на том месте домик выстрою Дунюшке… До осени поспеем и построить, и всем приукрасить его.
Одного только для живущих девиц у нас не полагается — платьица
бы немецким покроем не шили да головку
бы завсегда покровенну имели, хоть
бы маленьким платочком повязывались, потому что
так по Писанию.
— Конечно, никто
бы так не обучил Дунюшку, как если
бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где
такая сыщется.
Чтение книг раскрыло Дуне новый, неведомый дотоле ей мир, целые вечера, бывало, просиживала она над книгами,
так что отец начинал уж немножко хмуриться на дочку, глаз
бы не попортила либо сама, борони Господи, не захворала.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если
бы была и постарше,
так он
бы ее за дворянина не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
— С тетей-то и дома насиделась
бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль на месте сидеть,
так незачем было и на ярманку ехать… Не на то привезена, чтоб взаперти сидеть. Людей надо смотреть, себя показывать.
— Есть, — ответил Марко Данилыч. — Супротив
таких, каков был Злобин аль теперь Сапожников, нет, а вот хоть
бы Зиновья Алексеича взять — человек состоятельный, по всей Волге известен.
Такие разговоры вели меж собой Марко Данилыч с Самоквасовым часа два, если не больше. Убрали чай, Дарья Сергевна куда-то вышла, Дуня села в сторонке и принялась вязать шелковый кошелек, изредка вскидывая глаза на Петра Степаныча. В мужские разговоры девице вступать не след, оттого она и молчала. Петр Степаныч и рад
бы словечком перекинуться с ней, да тоже нельзя — не водится.
—
Так вы заходите же к нам, когда удосужитесь… Посидим, покалякаем. Оченно будем рады, — провожая гостя, говорил Марко Данилыч. — По ярманке
бы вместе когда погуляли, Зиновья Алексеича в компанию прихватили
бы… Милости просим, мы люди простые, и жалуйте к нам попросту, без чинов.
—
Так что же что четвертый день? Хоть
бы шестой был али седьмой,
так и то невелика беда, — сказал Смолокуров.
— Хорошо вашей милости
так говорить! — сказал Сидор Аверьянов. — А поспрошать
бы нас, нам-то каково…
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало
бы еще,
так вы
бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами…
Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Знать-то знает… как не знать… Только, право, не придумаю, как
бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги.
Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Ах, дуй их горой! — вскликнул Василий Фадеев. — Лодки-то, подлецы, на берегу покинут!.. Ну,
так и есть… Осталась ли хоть одна косная?.. Слава Богу, не все захватили… Мироныч, в косную!.. Приплавьте, ребята, лодки-то… Покинули их бестии, и весла по берегу разбросали… Ах, чтоб вам ро́зорвало!.. Ишь что вздумали!.. Поди вот тут — ищи их… Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то
бы всех до единого. Гля-кась, что наделали!..
— Не след
бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж
так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?..
Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Что ж? За это хвалю, — молвил Марко Данилыч, — но все-таки, — прибавил, обращаясь к Самоквасову, — по рыбной-то части попробовать
бы вам. Рыба не тюлень… На ней завсегда барыши…
Старого закала рыбники понять не могли, отчего это у Митеньки
так все спорится, отчего это он умеет вовремя купить, вовремя продать, и хоть
бы раз споткнулся на чем-нибудь.
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил ни слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не был, но, обожая свою Дуню, не мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто скажи
такие слова, быть
бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
—
Так… — протянул Марко Данилыч. — А я вечор с нашими рыбниками в трактире сидел. Чуть не до полно́чи прокалякали… Про меркуловские дела тоже говорили… Получил кой-какие вести… Кажись
бы, полезные для Меркулова…
Скучненько было подраставшим дочерям Зиновья Алексеича, и частенько он подумывал: «Хорошо
бы в городу домик купить либо новый построить: все-таки Лиза с Наташей хоть маленько
бы света Божьего повидали».
Бо́йки и резвы в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли
бы, а у самих сердце
так и щемит,
так и ноет — расплакаться,
так в ту же пору…
«С кем
бы это? — размышляла Татьяна Андревна, проворно подходя к окну, мимо которого заворачивали на двор сани. — Уж не из наших ли, не из вольских?.. Да шубы-то
такой во всем Вольске нет».
— Да так-то оно
так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора
бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем
бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— Это
так, — согласился Веденеев, — зато там по векселям-то совсем другие порядки, чем у нас… У нас
бы только скупить побольше чьих-нибудь векселей да прижать голубчика, чтоб пикнуть не смел. А по банкам
так любят у нас бронзовыми орудовать.
— А вот, к примеру сказать, уговорились
бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие,
так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— Насилу ноги унесла мать Таифа, — ответил Петр Степаныч. —
Так с кулаками и лезет на нее. Маленько
бы еще, искровенил
бы, кажется.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив
такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть
бы дожить-то дали им на старых местах…
— Да хоть сегодня же, только что жар свали́т, — сказал Смолокуров. — Сейчас пошлю, сготовили
бы косную, а мало —
так две.
Часика
бы в три собрались мы на Гребновской, да и махнули
бы оттоль куда вздумается — по Волге,
так по Волге, по Оке,
так по Оке…
Подавая Наташе стакан, Веденеев опять-таки слов доискаться не мог, придумать, что
бы такое ей молвить.
И Ровнедь минули, и Щербинскую гору, что
так недавно еще красовалась вековыми дубовыми рощами, попавшими под топор промышленника, либо расхищенными людом, охочим до чужого добра. Река заворотила вправо; высокий, чернеющий чапыжником нагорный берег как
бы исполинской подковой огибал реку и темной полосой отражался на ее зеркальной поверхности. Солнце еще не село, но уж потонуло в тучах пыли, громадными клубами носившейся над ярманкой. В воздухе засвежело; Татьяна Андревна и девицы приукутались.
— Оно, пожалуй
бы, что и
так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно ли жестоко будет? Легко сказать, в кабалу! Да еще жен и детей!
— По-моему, никаких
бы взысканий по векселям не делать, — сказал Веденеев. — Коли деньги даете,
так знайте кому. Верьте только надежному человеку.
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса
такого не будет. Главное дело охота… Вот
бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем… Чего же еще?
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего?
Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то
бы и зазорно. И
таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
— Эк что наставили, — покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров. — Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право, напрасно
так исхарчились. Знал
бы, ни за что
бы в свете не поехал с вами кататься.
— У нас по всему Керженцу исстари
такое заведенье бывало, чтобы дальним уроженкам в ближние к нам города и волости переписываться, поближе
бы пáчпорта было выправлять.