Неточные совпадения
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь
с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая киса, домик хороший поставит, приберет на богатую руку, всем разукрасит, души ведь не
чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
— Говорила я, что сглазу, — разливая
чай, сказала она. — Моя правда и вышла: вечор спрыснула ее да водицей
с уголька умыла, и все как рукой сняло… Вот Дунюшка теперь у нас и веселенькая и головка не болит у ней.
— Добро пожаловать, — весело сказал он. — А мы еще за
чаем.
С дороги, должно быть, долгонько, признаться, проспали… Милости просим, пожалуйте сюда!
И ввел Петра Степаныча в ту комнату, где Дуня
с Дарьей Сергевной за
чаем сидели.
Такие разговоры вели меж собой Марко Данилыч
с Самоквасовым часа два, если не больше. Убрали
чай, Дарья Сергевна куда-то вышла, Дуня села в сторонке и принялась вязать шелковый кошелек, изредка вскидывая глаза на Петра Степаныча. В мужские разговоры девице вступать не след, оттого она и молчала. Петр Степаныч и рад бы словечком перекинуться
с ней, да тоже нельзя — не водится.
Тщетно, однако, все ожидали, — тем утром чайники, отпев благодарный молебен Макарию за исправный приход баржéй
с кяхтинским
чаем, собирались на радостях у Никиты и завтраком кормили у него «начальство».
— А я к вам
с известьем. Сейчас пили
чай вместе
с Зиновьем Алексеичем. К вам сбирается
с Татьяной Андревной и
с дочками.
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты.
Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно,
с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только
чай пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья не то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни и по вся ночи — разрешения на вся.
— Нельзя мне нонешний год на караване жить, — прихлебывая
чай, отвечал Марко Данилыч. — Дочку привез
с собой, хочу ей показать Макарьевскую. В каюте было бы ей беспокойно. Опять же наши товары на этот счет не больно подходящие — не больно пригоже попахивают.
— А я полагал, что ты затеваешь
с ним дело какое? — прихлебывая
чай, протяжно проговорил Марко Данилыч.
Видал ее Федор Меркулыч каждое лето, когда, бывало, пробудясь от послеобеденного сна, прохлаждался он, сидя за
чаем в гулянке, что стояла вскрай его сада, рядом
с садишком чеботаря.
А сегодня захожу я порану в рыбный трактир, калоши вечор позабыл — глядь, а Степан Федорыч в уголку
с Орошиным
чаи распивают, шепчутся — по всему видно, что какое-то дело затевают.
Проворно подвели к берегу новую лодку, уложили в нее двухсотсаженный невод, и возле ковра, где распивали
чаи Смолокуровы
с Дорониными, в землю пятной кол вколотили. Прикрепив к нему мертвый кодо́л, тихо, веслами, чуть касаясь воды, полегоньку поплыли ловцы поперек реки, выметывая из лодки пятно́е крыло невода. Доплыв до стрежня, поворотили они вдоль по теченью, выкинули мотню и, продолжая выметывать ходовое крыло, поворотили к берегу, причалили и на руках вынесли ходовой кодо́л.
Минут через двадцать все сидели за
чаем. Дарья Сергевна девочек возле себя посадила и угощала их сдобными булками; Марко Данилыч разговаривал
с Груней, Дуня глаз
с нее не сводила.
— Не
чаяла я
с тобой свидеться! Все сердце изныло без тебя.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным
с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад.
Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
Хлеб, красный товар, кирпичный
чай он посылал к ним в улусы, а оттоль пригонял косяки лошадей
с табунами жирных ордынских баранов.
«Медной копейки на
чай с тебя не получишь, — думал он, — а
с этих по малости перепадет два двугривенных».
Кончила Татьяна Андревна,
чай стали пить, завтракать, а жених понемножку словами
с невестой начал перекидываться…
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья
с трудом говорить. — «Игуменское ли то дело?» — сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело
с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не
чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
— Значит, сироту красть? Погони не
чаешь… Дело!.. Можем и в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка косы не поспеет заплесть, как мы
с тобой на край света угоним… Закладывать, что ли, а может, перекусить чего не в угоду ли? Молочка похлебать
с ситненьким не в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать? Солнышко вон уж куда поднялось — мы-то давно уж позавтракали.
Как водится, сейчас же самовар на стол. Перед
чаем целительной настоечки по рюмочке. Авдотья Федоровна, Феклистова жена, сидя за самоваром, пустилась было в расспросы, каково молодые поживают, и очень удивилась, что Самоквасов
с самой свадьбы их в глаза не видал, даже ничего про них и не слыхивал.
Скоро старушка, жена Ермила Матвеича, самовар и чайный прибор принесла.
Чай пили только вдвоем Самоквасов
с хозяином.
— Правда ли, нет ли, а намолвка в ту пору была, что деньги будто тогда она припрятала, не
чая, что Манефа
с одра болезни встанет…
— Нет, — скромно ответила Марья Ивановна. — Мясное, признаться, мне
с детства противно. Не привыкла к нему, оно ж и вредно мне. Вино и пиво тоже.
Чай да вода, вот и все мое питье.
Родной-эт твой, притоманный-эт твой, и вживе-то его не
чаял никто, и память-то об нем извелась совсем, а он, сердечный, гля-кось, да вон поди, ровно из гроба восстал, ровно из мертвых воскрес, ровно
с неба свалился, ровно из яичка вылупился…
В убогой избе Абрамовой не лучина дымит, а свечи горят, и промеж тех свечей самовар на столе ровно жар горит, и вокруг стола большие сидят и малые, из хороших одинаких у всех чашек
чай распивают
с мягким папушником.
Сидя
с верителями за
чаем по трактирам, всячески они перед ними угодничают, желая цен подешевле, отпуска побольше, сроков уплаты подольше.
— Ан нет, — возразил дрождник. — Не Господом сотворен, а бесом вырощен, на погубу душам христианским и на вечную им муку. Такожде и табак, такожде губина, сиречь картофель, и
чай, и кофей — все это не Божье, а сатанино творение либо ангелов его. И дрожди хмелевые от него же, от врага Божия, потому, ядый хлеб на дрождях, плоти антихристовой приобщается,
с ним же и пребудет во веки… Так-то, молодец!
Каждый день угощала она новых соседей, поила миршенцев
чаем с кренделями, потчевала их медом, пирогами
с кашей, щедро оделяла детей лакомствами, а баб и девок дарила платками да ситцем на сарафаны; но вином никого не потчевала.
А
с Дмитрием Петровичем столкнулись вчера в трактире — ласковый такой и приветливый,
чаем угостил и про вашу милость много расспрашивал.
Чай пора пить
с Марьей Ивановной.
В густом тенистом садике, под старыми липами и цветущей сиренью, вечером Троицына дня сидел Смолокуров за
чаем с Дуней,
с Марьей Ивановной,
с Дарьей Сергевной.
В Духов день Марко Данилыч,
с семьей и
с Марьей Ивановной, утром за
чаем сидел.
— А в пятницу зашла я к ней — сидит
с Марьей Ивановной и пьет
чай со сливками… По какому же это уставу? А все
с Марьи Ивановны примеры берет. Во всем по ее следам идет.
Затем перешли в другую комнату, там уж давно кипел самовар.
Чаю напились, белого хлеба
с медом поели, молока похлебали. Солнце стало всходить, и Пахом пошел закладывать быстроногую рыженькую. Не уснув ни на капельку, погнал он в Княж-Хабаров монастырь, чтобы к поздней обедне поспеть туда.
— Встал.
Чаи распивает
с казначеем, — отвечал келейник.
Только что проснулся Марко Данилыч, опрометью вскочил
с постели и, Богу не молясь,
чаю не напившись, неумывкой поспешил ко вчерашним собеседникам. К первому Белянкину подъехал в косной. Тот еще не просыпался, но племянник его, увидав такого важного гостя, стремглав бросился в казенку дядю будить. Минуты через две, протирая глаза и пошатываясь спросонья, Евстрат Михайлыч стоял перед козырным тузом Гребновской пристани.
«Этот помягче будет, скорей Меркулова даст отсрочку, — подумал Марко Данилыч. — Он же, поди, не забыл, как мы в прошлом году кантовали
с ним на ярманке, и ужинали, бывало, вместе, и по реке катались, разок согрешили — в театр съездили. Обласкан был он у меня… Даст,
чай, вздохнуть, согласится на маленькую отсрочку!.. Ох, вынеси, Господи!» — сказал он сам про себя, взлезая на палубу.
И засы́пал Марка Данилыча вопросами, усадил его в мягкое кресло,
чаю подать приказал, любезен был
с гостем, как нельзя больше.
— Нешто она у Макарья была? — отрывисто,
с видимой досадой ответил сумрачный Смолокуров. — А я было
чаял ее дома найти. Так полагал, что Марья Ивановна привезла уж ее.
Пока у хозяйки
с гостьей шли разговоры про Манефину обитель, воротилась
с самоваром и чайным прибором Даренушка, в то же время Аннушка пришла из задней избы
с яичницей. Дарья Сергевна
с хозяйкой и ее дочерьми села за
чай.
Отставив недопитую чашку
чая, Аграфена Ивановна пристально поглядела на гостью. И Аннушка
с Даренушкою тоже стали смотреть на Дарью Сергевну
с удивлением.
На другой день после крестин, не совсем еще обутрело и осенний туман белой пеленой расстилался еще по полям, по лугам и болотам, как Патап Максимыч, напившись
с гостями
чаю и закусивши расставленными Никитишной снедями, отправился в путь.
Выйдя из спальни, Патап Максимыч
с Груней и
с Дарьей Сергевной сел в той горнице, где в обычное время хозяева
чай пили и обедали. Оттуда Марку Данилычу не слышно было их разговоров.
— Ладно, потолкуем
с Васильем Фадеевым, — сказал Патап Максимыч, — а работникам, наперед говорю вам, не дам своевольничать. Нá этот счет у меня ухо держи востро, терпеть не могу потачек да поблажек. Будьте, матушка, спокойны, вздорить у меня не станут, управлюсь. Поговоря
с приказчиком, деньги кому следует отдам, а ежели кто забунтует, усмирю. В городу-то у вас начальство тоже ведь,
чай, есть?
Низко поклонился гостю дворецкий, еще раз поцеловал руку Денисова и вышел.
Чай пили только гость
с хозяином. Несколько времени они молчали. Наконец Николай Александрыч сказал...
Великую пророчицу
чаяли мы в ней со временем увидеть, все наши, от первого до последнего, надеялись, что
с каждым днем благодать в ней будет умножаться…
Сейчас после обеда подали
чай с новым липовым сотом.
За
чаем Андрей Александрыч разговаривал
с глуховатой и полуслепой попадьей о разных недостатках поповского хозяйства. И сенокосишка-то у попа мал, и в земле-то скудость, и доходов-то от церковной службы недостаточно. Под конец Луповицкий дал попадье десятирублевую, примолвивши...
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе
чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Но
чай несут: девицы чинно // Едва за блюдечки взялись, // Вдруг из-за двери в зале длинной // Фагот и флейта раздались. // Обрадован музыки громом, // Оставя чашку
чаю с ромом, // Парис окружных городков, // Подходит к Ольге Петушков, // К Татьяне Ленский; Харликову, // Невесту переспелых лет, // Берет тамбовский мой поэт, // Умчал Буянов Пустякову, // И в залу высыпали все, // И бал блестит во всей красе.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить
с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом
с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером
чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
Однако же, встречаясь
с ним, он всякий раз ласково жал ему руку и приглашал его на
чай, так что старый повытчик, несмотря на вечную неподвижность и черствое равнодушие, всякий раз встряхивал головою и произносил себе под нос: «Надул, надул, чертов сын!»
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару
чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа
с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.