Неточные совпадения
Марку Данилычу старица Божия понравилась;
целые вечера проводил он
с ней в беседах не только от Божественного писания, но и о мирских делах; ловкая уставщица была и в них сведуща…
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж
с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на
целый месяц.
То вдруг вышел он из береговых кустов, то перерезывает реку в легкой лодочке, то входит в ее каюту, то
с яростью отталкивает армянина, когда тот нагнулся было к ней и, крепко обняв, хочет
целовать ее…
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской
с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он на свой караван.
Читает Марко Данилыч: ждут в Петербург из Ливерпуля
целых пять кораблей
с американским хлопком, а перед концом навигации еще немалого привоза ожидают… «Стало быть, и ситцы, и кумачи пойдут, и пряжу станут красить у Баранова, только матерьялу подавай».
Года полтора от свах отбоя не было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на
целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза
с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
Вошел в прихожую Зиновий Алексеич. Наташа быстро подскочила к отцу, сняла
с него шапку и повисла у него на шее,
целуя заиндевевшую от мороза родительскую бороду.
Не
с кем стало словечка перемолвить Никитушке; отца видал он редко, а от мачехи да от прислуги только бранные речи слыхал и каждый день терпел обиды: и щипки, и рывки, и
целые потасовки.
Целая баржа ведь у меня
с судаком затонула!..
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и все ему кажется в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук
целых обозов
с железом — не слышны ему. Холод по телу его пробегал, хоть знойный полдень в то время пало́м пáлил.
— Ну, целый-то день в гостях сидеть ей не приходится:
с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич
с приказчиком да
с молодцами на ярманке живет, а она
с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
Утром, только что встала
с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе
с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и
с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна
с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга. Ни слов, ни приветов, одни
поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— Пошли тебе, Господи, счастливую долю. Видима святая воля его, — горячо
поцеловав Дуню,
с задушевной теплотой сказала Аграфена Петровна.
Во́круг дворца тенистые сады, цветники
с редкими цветами,
целые рощи гилянских роз и высоко бьющие холодными кристальными струями водометы.
— Это тебе за то, что письмо поспешил привезти… — промолвил он, когда Фадеев раболепно
целовал щедрую руку. —
С Богом.
Только что взглянул на Дуню Марко Данилыч, вдруг сам изменился в лице. Ни гнева, ни досады.
С нежностью
поцеловал он дочь.
С радостным чувством поздравил Веденеев невесту, сказал ей, что теперь они будто свои, ежели Никита Федорыч ему за брата, так она будет ему за сестру. И, взяв невестину руку, крепко
поцеловал ее.
— Как я рад, как я рад такой приятной встрече, — говорил Никита Федорыч, обнимая и крепко
целуя Флора Гаврилова, к немалому изумлению веденеевского приказчика. «Что за светло воскресенье нашло на него», — думает Флор Гаврилов. И вспало ему на ум то же самое, что подумалось и капитану, и рабочему
с богатырскими плечами, и пассажирам: «Хлебнул, должно быть, ради сырой погоды».
И за границей, что у нас: ладят
с тобой дело, так спереди
целуют, а сзади царапают…
— Однако ж ты, Митенька,
целую ночь
с приключеньями, — весело смеясь, шутил Никита Федорыч. — То в грязи вываляешься, то воровать пойдешь. Хорош, нечего сказать!
— Прошу покорно! Ровно
с чужой здоровается!.. — хлопнув Меркулова по руке, засмеялась Наташа и потом, обняв «братца Никитушку», крепко
поцеловала его.
Наскоро покончив
с Морковниковым, Никита Федорыч поспешил к невесте. Встреча была иная. Таким
поцелуем, о каком он во время разлуки мечтал, встретила теперь его Лиза… В самозабвенном наслажденье душевным блаженством оба они утопали…
— Вот что я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы
с тобой приятели… Не знаю, как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого человека нет в
целом свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
Обителью
целый год правила, да и сбежала
с игуменства, а после того дошли слухи, что повенчалась.
Так раздумывает сам
с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел в его памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки
с мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы в перелеске, вспоминаются горячие ее
поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
— Широко, значит, жить захотелось, —
с усмешкой ответил Феклист Митрич. — Навезет
с собой
целый табор келейниц. Все заведет, как надо быть скиту. Вон и скотный двор ставит, и конный!.. Часовни особной только нельзя, так внутри келий моленну заведет… Что ей, Манефе-то?.. Денег не займовать… И у самой непочатая куча, и у брата достаточно.
Под Главным домом, у лавочки
с уральскими камнями, часу в первом дня стоял Веденеев и, накупив
целую кучу красно-кровавых рубинов, голубых сапфиров, сине-алых аметистов, малиновых турмалинов и белых, будто алмазы блестящих, тяжеловесов, укладывал их в большую малахитовую шкатулку для первого подарка нареченной невесте. Едва отвел он глаза от игравших разноцветными переливами камней, увидал быстро,
с озабоченным видом проходившего мимо Петра Степаныча.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку,
целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить
с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
С горькими слезами простилась
с ней Дуня, несколько раз принимаясь
целовать ее руки и кропить их сердечными слезами.
Налюбоваться не мог старик на ученика своего и нередко
целые вечера беседовал
с ним от святого Писания.
И вот
целой ватагой, человек в сотню,
с гамом, со свистом и неистовым хохотом кинулись они от Железного дома и смяли все, что ни попалось им на пути.
Целую сотню икон мне требуется, да десятка
с два литых медных крестов, да столько же медных складнéй.
— Что ты все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним днем глядишь? —
с нежностью спрашивал у дочери Марко Данилыч, обнимая ее и
целуя в лоб. — Посмотрю я на тебя, ходишь ты ровно в воду опущенная… Что
с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя на душе, мое сокровище.
— Найдутся наследники, — молвил волостной голова, — не сума
с котомой, не перья после бабушки Лукерьи, не от матушки отопочки, не от батюшки ошметочки,
целая вотчина осталась. Молитесь Богу, достались бы такому же доброму.
Почти
целый год,
с самого приезда от Макарья, никто не видал улыбки на ее миловидном, но сильно побледневшем лице.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там много, что мне не по уму, —
с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо
целуя ее руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
С восторгом и радостными слезами, сама себя не помня, горячо
целовала Дуня руки у Марьи Ивановны.
— Полно, Дунюшка, полно, радость моя, — тихо поднимая ее, нежно промовлила Марья Ивановна и, горячо
поцеловав взволнованную девушку, посадила ее рядом
с собою.
Целый день
с утра до ночи шумели да спорили, а что говорят — понять не можем.
С ханом в большой дружбе, иной раз по
целым ночам
с глазу на глаз они куликают.
Иногда их собиралось по нескольку человек разом, и тогда хозяева, запершись во внутренних комнатах, проводили
с ними напролет
целые ночи.
—
Целый год об этом только и думаю, —
с увлеченьем ответила Дуня. — Сердцем жажду, душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, — говорила она языком знакомых ей мистических книг.
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. —
Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи
с Божьими людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради души спасенья.
Целые дни корпел он в вотчинной конторе, но, ежели случалось послать куда-нибудь по делам, всегда его посылали; ловкий был человек, во всяких случáях находчив, умел обращаться
с людьми, умел и дела обделывать
с ними.
После этого разговора Строинский по
целым ночам просиживал
с унтер-офицером и мало-помалу проникал в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь тот же унтер-офицер ввел его в Бендерах в сионскую горницу. Там все были одеты в белые рубахи, все
с зелеными ветвями в руках; были тут мужчины и женщины.
С венком из цветов на голове встретил Строинского при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
По
целым часам слушал он певчих пташек, а весной
целые ночи перекликался
с соловьями.
Один за другим
с теми же словами
поцеловали и больную…
Вскочил блаженненький
с могилы, замахал руками, ударяя себя по бедрам ровно крыльями, запел петухом и плюнул на ребенка. Не отерла мать личика сыну своему, радость разлилась по лицу ее, стала она набожно креститься и
целовать своего первенца. Окружив счастливую мать, бабы заговорили...
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и
поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного дней прошло
с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она
с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная,
целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее
целовали.
— Этого не скажи, — молвил Патап Максимыч. — Немало есть на свете людей, что плутовства и обманства в них
целые горы, а ума и
с наперсток нет. Таких много… Из самых даже первостатейных да из знатных бывают. У иного, пожалуй, ум-от и есть, да не втолкан весь. Вот что, дружище!