Неточные совпадения
Местами мордва сохраняет еще свою народность, но
с каждым поколеньем больше и больше русеет.
Когда дети, подрастая, переставали резвиться, когда зачинали, по выражению Анисьи Терентьевны, часослов дерма драть, тогда турлы-мурлы в сторону, и праздное
место его заступал дьявол
с хвостом,
с рогами и
с черной эфиопской образиной…
С великой охотой брала Манефа Дуню в обученье и обещалась для ее домика отвести
место возле своих келий.
—
С тетей-то и дома насиделась бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль на
месте сидеть, так незачем было и на ярманку ехать… Не на то привезена, чтоб взаперти сидеть. Людей надо смотреть, себя показывать.
—
С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним
местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек
с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что
с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Но разбойники по
местам не пошли, толпа росла, и вскоре почти вся палуба покрылась рабочими. Гомон поднялся страшный. По всему каравану рабочие других хозяев выбегали на палубы смотреть да слушать, что деется на смолокуровских баржах. Плывшие мимо избылецкие лодки
с малиной и смородиной остановились на речном стрежне, а сидевшие в них бабы
с любопытством смотрели на шумевших рабочих.
— А ведь не даст он, собака, за простой ни копеечки, не то что нам, а и тем, кто его послушал, по
местам с первого слова пошел, — заметил один рабочий.
Стоят на
месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда ни верни, со всех сторон никуда не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал, что приказчик только ломается, а ежели поклониться ему полтиной
с души, пожалуй, упросит хозяина.
Потом, поглядев в окно, не воротится ли проситель, сел
с досадой на
место, крякнул сердито и снова принялся за бумажную работу.
— Что на ходу, то еще в руце Божией, а твой товар на
месте стоит да покупателя ждет… — насмешливо улыбаясь, ответил Орошин. — Значит, мне равняться
с тобой не приходится.
— Хвоста судачьего не продавывал, —
с досадой ответил Марко Данилыч. — Всего пятый день караван на
место поставили. Какой тут торг?.. Запоздал — поздно пришел, на самом стрежне вон меня поставили.
Насилу выбрались рыбники. Но не отъехали они от трактира и ста саженей, как вдруг смолкли шумные клики. Тихо… Ярманка дремлет. Лишь издали от тех
мест, где театры, трактиры и разные увеселительные заведения, доносятся глухие, нестройные звуки, или вдруг откуда-нибудь раздастся пьяный крик: «Караул!..» А ближе только и слышнá тоскливая песня караульщика-татарина, что всю ночь напролет просидит на полу галереи возле хозяйской лавки
с длинной дубиной в руках.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты
с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным
местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых
местах…
—
С самых молодых лет жила себе на едином
месте в спокойстве, в довольстве, и вдруг нежданно-негаданно, ровно громом, над ней беда разразилась…
Ступай долой
с насиженного
места!
Красив, величав вид на эти
места с водной равнины Оки.
Не грошами, не гривнами, а крупными суммами подают им христолюбцы милостыню; а в день госпожин сборщики и сборщицы все-таки блюдут стародавний обычай:
с книжками за пазухой чуть свет сходятся они на урочных
местах и ждут прихода благодетелей.
Пришли старицы к щедрому благодетелю
с великим горем своим: со́ дня на день ожидают они за Волгу петербургского генерала; значит, скоро будет скитам конец положен, скоро настанет падение славного Керженца, скоро настанет мерзость запустения на
месте святе.
На крайней барже у самой кормы сидел на рогожке плечистый рабочий. Лапоть он плел, а рядом
с ним сидел грамотный подросток Софронко, держа стрепанный клочок какой-то книжки.
С трудом разбирая слова, читал он вслух про святые
места да про Афонскую гору. Разлегшись по палубе, широ́ко раскинувши ноги и подпирая ладонями бороды,
с десяток бурлаков жарили спины на солнопеке и прислушивались к чтению Софронки.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет
с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка
места купила. После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
А было то в ночь на светлое Христово воскресенье, когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая
с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья в садах порубили. Запустело
место. А речку, что возле дворца протекала,
с тех пор прозвали речкою Царицей. И до сих пор она так зовется. На Волге
с одной стороны устья Царицы город Царицын стоит,
с другой — Казачья слободка, а за ней необъятные степи, и на них кочевые кибитки калмыков.
Когда же у отца зашел разговор
с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на
месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
«Значит, мы в узком
месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось
с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и
с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я
с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина, что в ином
месте ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
С крестом да
с молитвой пообедать
места не сыщешь, а шутовкам ширь да простор.
— А ты подь туда да сядь рядом
с женихом-то. Всяку болесть как рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди же, поди, Лизавета, ступай, говорят тебе, ступай к нему поскорее — твое
место там, а не здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться от него вздумала. Ступай же, ступай!
Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты все тревожные думы, нет больше
места подозреньям, исчезли мрачные мысли. В восторге блаженства не могут наглядеться друг на друга, наговориться друг
с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело время. Половина третьего, пора на биржу ехать
с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
— Тронуть-то не тронут, это верно, — сумрачно отвечал Сурмин. — А придется и мне покинуть насиженное
место, в город, что ль, перебираться. Ежели разгонят матерей, какая мне будет здесь работа?
С голоду помрешь на безлюдье… Признаться, и я, как Манефа же, местечко в городу себе приискал.
Посидевши у Бояркиных, побеседовавши
с Ираидой, направил Петр Степаныч свой путь в Манефину обитель. Отворил дверь
с заднего крыльца, Марьюшка по сеням бежит. Удивилась, стала на
месте как вкопанная.
— А что же не пить-то? — на ответ ему Марьюшка. —
С этакой-то тоски,
с этакой муки как иной раз не хлебнуть?.. Тебя бы посадить на наше
место… И ты не стерпел бы… И тебе не под силу бы стало!
— На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и уехал я из Казани; в тягость стало жить в одном
с ним дому… А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую — в Петербурге пожил, в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши
места посетить вздумал.
— По разным
местам разъезжал, — сказал Петр Степаныч. — В Москве проживал, в Петербурге, у Макарья побывал на ярманке. К тому же недосуги у меня разные случились, дела накопились… А вы, однако, не сказали ли кому, что свадьбу Прасковьи Патаповны мы
с Сеней состряпали?
— А ты ступай к своему
месту, — крикнул наконец Феклист Митрич на захмелевшего повара. — Гостю отдохнуть пора, а ты лезешь
с разговорами. Ступай же, ступай!
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на том же
месте в раздумье стоит… «Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?..» Никакой Филагрии до той поры он не знал. Даже имени такого не слышал, а теперь
с ума оно не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
— Так-с, — протянул Самоквасов. — Расплатится он! Как же!.. Держите карман шире!.. На гулянки бы только ему, по трaктирам да в непотребных
местах отличаться!.. А долги платить — дело не его… На беспутное что-нибудь и деньги-то у вас, поди, займовал?
Теперь ей было все равно — в скиты ли уехал Петр Степаныч, в Казань ли, в другое ли
место; то ей было невыносимо, то было горько, что уехал он, не сказавшись, ни
с кем не простясь.
С Вукола, как телятся жуколы, вплоть до поздней весны стал он разъезжать по ближним и дальним
местам и скупал двух — и трехнедельных бычков почти за бесценок.
Но и там — только что завернул за угол и чинным, степенным шагом пошел вдоль сундучного ряда, отколь ни возьмись нищие бабенки,
с хныканьем,
с причитаньями стали приставать к нему, прося на погорелое
место.
С одного взгляда на них Марко Данилыч догадался, что их погорелое
место в кабаке.
А Иванушка
с полки книгу тащит, отыскал в ней
место и показывает Марку Данилычу. Тот, прочитавши, промолвил...
— Да что тебе в них?
Место ведь только занимают…
С ярманки поедешь, за провоз лишни деньги плати, вот и вся тебе польза от них, — говорил Марко Данилыч, отирая со полы сюртука запылившиеся от книг руки. — Опять же дрянь все, сам же говоришь, что разрознены… А в иных, пожалуй, и половины листов нет.
И сквозь кипящие боем ватаги пробился к Алеше Мокееву. Не два орла в поднебесье слетались — двое ярых бойцов, самых крепких молодцов грудь
с грудью и лицом к лицу сходились. Не железные молоты куют красное железо каленое — крепкорукие бойцы сыплют удары кулаками увесистыми. Сыплются удары, и чернеют белые лица обоих красавцев. Ни тот, ни другой набок не клонится, оба крепко на
месте стоят, ровно стены каменные.
Кавалер рассказывал про разные
места, где ему бывать довелось, да все
с прибаутками, и всю беседу морил он со смеху.
—
Место точно что красота, на редкость, можно даже сказать, — молвил Марко Данилыч. — Да расходов-то лишних много
с тем
местом будет.
Никто на его честь по здешним
местам по всем ватагам ни одна душа
с уверением положиться не может.
С того часу трухменцы черней не завешивали, тут им не стало боязно — русских по тем
местам нет.
Через день Корней сплыл на Низ, а Хлябин к сродникам пошел. Воротился он
с горькими жалобами, что нерадостно, неласково его встретили. Понятно: лишний рот за обедом, а дом чуть ли не самый бедный по всей вотчине. Терентий, однако ж, не горевал,
место готово. Скоро на Унжу поехал.
Кто-то сказал ей, что продается пустошь Фатьянка, где в старые годы бывали хлыстовские сходбища
с самим Иваном Тимофеичем, христом людей божиих; она тотчас же купила ее и построила усадьбу на том самом
месте, где, по преданьям, бывали собранья «божьих людей».
Другой бы на его
месте спился
с кругу либо пустился во вся тяжкая, но он не упал духом.
Насилу вытащили его из толпы дворецкий
с Пахомом и отвели из села в безопасное
место — на пасеку.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. // На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?