Неточные совпадения
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте
стало уж под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в
глаза вестовщице.
Не очень бы, казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь
стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми
глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она на отца.
Медленно встала со стула Татьяна Андревна, тихо к дверям подошла,
стала в них и пытливыми
глазами посмотрела на мужа.
Сморщился Доронин и смолк. Кинул он мимолетный взгляд на вышедшую от Дарьи Сергевны дочь, и заботливое беспокойство отразилось в
глазах его. Не подходя к дивану, где сидели Дуня с Наташей, Лизавета Зиновьевна подошла к раскрытому окну и,
глаз не сводя,
стала смотреть на волжские струи и темно-синюю даль заволжских лесов…
Быстро с места вскочил Самоквасов и с сияющими
глазами стал благодарить и Марка Данилыча, и Зиновья Алексеича, что не забыли его.
Фадеев вошел и
стал глядеть по углам, отыскивая
глазами икону. Увидев, наконец, под самым потолком крохотный, невзрачный образок и положив перед ним три низких поклона, еще пониже, с подобострастной ужимкой поклонился хозяину, затем, согнувши спину в три погибели, подал ему «лепортицу».
Стройный
стан, скромно опущенный взор и какой-то особенный блеск кротких голубых
глаз невольно остановили на ней вниманье Меркулова.
— Капиталов на то не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя
глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте хотя маленьким каким капитальцем — Червонцевым бы
стал прозываться, оно б и сходней было с настоящим-то нашим прозваньем.
Ровно в сердце кольнуло то слово Манефу. Побледнела она, и
глаза у ней засверкали. Быстро поднялась она с места и, закинув руки за спину, крупными, твердыми шагами
стала ходить взад и вперед по келье. Душевная борьба виделась в каждом ее слове, в каждом ее движенье.
— Зачем, я тебя спрашиваю, зачем ты приехал сюда? — в сильном раздраженье она говорила. — Баловаться по-прежнему?.. Куролесить?.. Не
стану, не хочу… Будет с тебя!.. Зачем же ты кажешь бесстыжие
глаза свои мне?
— На
глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и уехал я из Казани; в тягость
стало жить в одном с ним дому… А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую — в Петербурге пожил, в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
— Давеча я к тебе приходил… С
глаз долой прогнала ты меня… Заперлась… — с нежным укором
стал говорить ей Петр Степаныч. — Видеть меня не хотела…
Нельзя — от келейниц ничего не укроется, пойдут толки да пересуды, дойдут до Фленушки, тогда и не подступайся к ней, на
глаза не пустит,
станет по-прежнему дело затягивать…
Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат, в ушах трезвон, в
глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и,
глаз не спуская,
стал глядеть в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
Краснея и потупив
глаза,
стала Дуня просить Марью Ивановну, но она ни того ни сего в ответ не сказала. Не обещалась и не отказывала.
— Как же не хотеться? — потупив в землю
глаза, чуть слышно ответил Иванушка. — Я бы, пожалуй, и самоучкой
стал учиться, без мастерицы, только бы кто показал… Да ведь азбуки нет.
—
Стану, дяденька,
стану, — порывисто ответил Иванушка, веселыми
глазами глядя на дядю и прижимаясь к нему.
Замолчала Пелагея, не понимая, про какого Ермолаича говорит деверь. Дети с гостинцами в подолах вперегонышки побежали на улицу, хвалиться перед деревенскими ребятишками орехами да пряниками. Герасим, оставшись с
глазу на
глаз с братом и невесткой,
стал расспрашивать, отчего они дошли до такой бедности.
— За мной оставь, Герасим Силыч, пожалуйста за мной, —
стал он просить Чубалова. — А ежели другому уступишь, и знать тебя не хочу, и на
глаза тогда мне не кажись… Слышишь?
— Разве что так, — прищурив
глаз и глядя в лицо Смолокурову, молвил Чубалов. — А ведь ежели правду сказать, так больно уж вы
стали прижимисты, Марко Данилыч.
— Иная
статья, — прищурив
глаза и закинув руки за спину, промолвил Корней.
И, крепко стиснув руками грудь, со слезами на
глазах, задыхаясь от беспрерывных вздохов и сильных судорожных движений тела,
стала она «выпевать...
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени нового Израиля, и Божьи люди
станут молиться на твоих
глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не скажешь ли в сердце своем: «Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат странными голосами?..»
Еще половины песни не пропели, как началось «раденье».
Стали ходить в кругах друг зá другом мужчины по солнцу, женщины против. Ходили, прискакивая на каждом шагу, сильно топая ногами, размахивая пальмами и платками. С каждой минутой скаканье и беганье
становилось быстрей, а пение громче и громче. Струится пот по распаленным лицам, горят и блуждают
глаза, груди у всех тяжело подымаются, все задыхаются. А песня все громче да громче, бег все быстрей и быстрей. Переходит напев в самый скорый. Поют люди Божьи...
Быстрее и быстрее кружатся. Дикие крики, резкий визг, неистовые вопли и стенанья, топот ногами, хлопанье руками, шум подолов радельных рубах, нестройные песни сливаются в один зычный потрясающий рев… Все дрожат, у всех
глаза блестят, лица горят, у иных волосы
становятся дыбом. То один, то другой восклицают...
Глазам не верит Марко Данилыч — по каждой
статье цены поставлены чуть не в половину дешевле тех, что в тот день гребновские тузы хотели установить за чаем в Рыбном трактире.
И, лукаво прищурив
глаза, насмешливо поглядел Патап Максимыч на Василья Борисыча, а под тем стул, ровно железный да каленый. Так бы и вскочил, так бы и побежал из горницы вон, да как убежишь? И
стал он безответен.
И тут на его
глазах, может быть,
станут грабить скопленное ей именье!..
Смутилась Дуня, трепет
стал пробегать по ее телу, не в силах она была прямо смотреть на многолюбимую прежде подругу, слезы из
глаз выступали.
Егор Сергеич закашлялся. Он поднес к губам платок и весь окровенил его. Тусклыми
глазами стал он обводить комнату. Когда припадок приутих, Николай Александрыч спросил...
Хозяйка, обе снохи и Акулина Егоровна
стали обнимать и целовать Дуню. Как ни удерживалась Дуня, а от этих искренних ласк незнакомых людей слезы вдруг в три ручья покатились у нее из
глаз, а подступившие рыданья совсем было задушили ее.
Больше и больше приходя в восторженность, Дуня приподнялась с подушки, села на постель и
стала топать ногами… Опустила руки на колени,
глаза разгорелись у ней, лицо побагровело, и вся затряслась она; мелкие судороги забегали по лицу. Вне себя
стала.
У Дуни в
глазах помутилось, лицо вспыхнуло пламенем, губы судорожно задрожали, а девственная грудь высоко и трепетно
стала подниматься, потом слезы хлынули из очей. Ни слова в ответ она не сказала.
Тяжело вздохнул Самоквасов, но согласился с Патапом Максимычем. А уж как бы не хотелось ему разлучаться с невестой. Весь бы день с утра до́ вечера сидел с ней да любовался на ее голубые
глаза, стройный
стан и девственные перси.
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни слова. Не радуют его больше ни песни, ни пляски. Подошла было к нему Лизавета Трофимовна,
стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни слова не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на
глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
Неточные совпадения
— Филипп на Благовещенье // Ушел, а на Казанскую // Я сына родила. // Как писаный был Демушка! // Краса взята у солнышка, // У снегу белизна, // У маку губы алые, // Бровь черная у соболя, // У соболя сибирского, // У сокола
глаза! // Весь гнев с души красавец мой // Согнал улыбкой ангельской, // Как солнышко весеннее // Сгоняет снег с полей… // Не
стала я тревожиться, // Что ни велят — работаю, // Как ни бранят — молчу.
В следующую речь Стародума Простаков с сыном, вышедшие из средней двери,
стали позади Стародума. Отец готов его обнять, как скоро дойдет очередь, а сын подойти к руке. Еремеевна взяла место в стороне и, сложа руки,
стала как вкопанная, выпяля
глаза на Стародума, с рабским подобострастием.
С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Постепенно, в
глазах у всех солдатики начали наливаться кровью.
Глаза их, доселе неподвижные, вдруг
стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали на свои места и начали шевелиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявляли намерение нечто произнести. Появились ноздри, о которых прежде и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.
Солнышко-то и само по себе так стояло, что должно было светить кособрюхим в
глаза, но головотяпы, чтобы придать этому делу вид колдовства,
стали махать в сторону кособрюхих шапками: вот, дескать, мы каковы, и солнышко заодно с нами.
Излучистая полоса жидкой
стали сверкнула ему в
глаза, сверкнула и не только не исчезла, но даже не замерла под взглядом этого административного василиска.