Неточные совпадения
— Да чтой-то вы, Ольга Панфиловна?..
Про что говорите? — с горькими слезами в голосе
спросила растерявшаяся Дарья Сергевна.
— А вы давно ли здесь, Марко Данилыч? —
спросил Петр Степаныч, кончив рассказ
про свою петербургскую поездку.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже
спросит с меня. У него, брат, не как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка,
про то не моги и думать.
— Дурак!.. Не обозначились!.. Без тебя знают, что не обозначились, — крикнул на него Марко Данилыч. — Что на этот счет говорят по караванам? Вот
про что тебя, болвана,
спрашивают… Слухи какие ходят для эвтого предмету?.. На других-то есть караванах?
— Как так? —
спросил Орошин, зорко глядя на Смолокурова. — До сей поры
про такие товары мне что-то не доводилось слыхать… Стоют же чего-нибудь?..
Про Дуню
спросила Таифа и
про Дарью Сергевну.
—
Про племянненку-то
про нашу любезную,
про толстуху-то нашу, Прасковью Патаповну, нешто не слыхали? —
спросила Таифа.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова
про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы,
спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
— Вон оно что! — молвил Петр Степаныч. А сам думает: «Ай да матери! Этого бы нам с Сеней в год не выдумать». Таифа вспала ему на ум — толкует она там с Марком Данилычем да вдруг как брякнет что-нибудь
про ту свадьбу… Потому и
спросил Таисею, каких мыслей о том матушка Манефа.
Стала Дарья Сергевна расспрашивать
про заволжских знакомых. Дуня
про Аграфену Петровну
спросила ее.
С веселой улыбкой Веденеев обещался бывать почаще. Затем, поговорив с Лизаветой Зиновьевной,
спросил про Наташу.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им
про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову
спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
— А попы что говорят
про них? —
спросил Никита Федорыч.
—
Про тюленя говоришь? —
спросил у него Меркулов.
Спросить его
про фармазонов…
— Ходил на Гребновску, — начал Василий Петрович, отирая синим бумажным платком раскрасневшееся и вспотелое лицо. — Со вчерашнего, слышь, только дня торговля у них маленько зашевелилась.
Про цены
спрашивал — сказали, по два рубля по сороку продают.
«А ежели разлюбила?.. Прямо
спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние
про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
— А как у вас
про Фленушку говорят? Причастна к тому делу была али нет? —
спросил Петр Степаныч.
— А Фленушка что? — немножко помолчав и зорко глядя на Ираиду,
спросил Петр Степаныч. — Матушка Таисея такие мне страсти
про нее рассказала, что не знаю, как и верить. Постричься, слышь, хотела, потом руки на себя наложить вздумала…
Завел Петр Степаныч
про Фленушку речь,
спросил у Манефы, отчего ее не видно и правду ли ему сказывали, будто здоровьем она стала не богата.
— А что у вас в городе
про ту свадьбу говорят? — немного помолчав,
спросил Самоквасов.
— Разве узнали
про меня? — с живостью
спросил Петр Степаныч.
— А не доходило ли до вас
про мать Манефу? —
спросил Петр Степаныч. — Не было ли у ней на нас подозренья?
И Лизу с Наташей припечалили те разговоры. Стали обе они просить Веденеева, поискал бы он какого-нибудь человека, чтобы весточку он дал
про Самоквасова, к дяде его, что ли, бы съездил, его бы
спросил, а не то разузнал бы в гостинице, где Петр Степаныч останавливался.
— Не может быть, — молвил на то Тимофей Гордеич. — Мать Таисея вечор у меня была и сама
про него
спрашивала.
Вспомнил
про недельные полосы, при выкормке бычков родителем до того удобренные, что давали они урожая вдвое и втрое супротив соседних наделов, и
спросил у братана, каково идет у него полевое хозяйство.
Меня, как старшего по знанию догматов церковных,
спросили… насказал я собеседникам и невесть чего: и
про жертву-то ветхозаконную говорил, и
про милости-то Царя Небесного к верным праведным, а сам ровнехонько не понимал ничего, что им говорю и к чему речь клоню…
— Работай хорошенько, Гаврилушка, да смотри не балуй, по времени будешь таким же богачом, как и Марко Данилыч, — промолвил Герасим и
спросил Пелагею
про третьего сына.
Хозяин уж смекнул,
про какую шапчонку и
про какой подожок его
спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные, а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и там продаст ему сколько надо венчиков, то есть шапчонок, и разрешительных молитв — подожков.
— Якимов, говоришь? А как его по имени да по батюшке звали? —
спросил тот же плешивый, что
про Польшу расспрашивал.
— Мокей Данилыч велел кланяться да
про здоровье
спросить, — с хитрой улыбкой протяжно проговорил Прожженный.
— Не верите мне, так у Корнея Евстигнеича
спросите, — сказал на то Хлябин. — Не я один
про Мокея Данилыча ему рассказывал, и тот казак, с коим мы из полону вышли, то же ему говорил. Да, опричь казака, есть и другие выходцы в Астрахани, и они то же самое скажут. А когда вышли мы на Русь, заявляли о себе станичному атаману. Билеты нам выдал. Извольте посмотреть, — прибавил Хлябин, вынимая бумагу из-за пазухи.
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким голосом покрыла общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же
спросили у него
про ее судьбину, а Настасья в те поры была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Все лезут к Софронушке
про судьбу
спросить, а иным хочется узнать: какой вор лошадушку свел со двора, кто новину с луга скрал, кто буренушке хвост обрубил, как забралась она в яровое, какой лиходей бабу до того испортил, что собакой она залаяла, а потом и выкликать зачала.
— Так он один говорил тебе
про любовь?.. Что ж он? Уверял, заклинал, что век будет любить?.. Сватался?.. —
спрашивала Катенька.
— Что ж
про тех людей толковали? Как говорил о том Маркел Пименыч? —
спросила Дарья Сергевна.
— А скажи ты мне, крестный, по совести: как ты нашу веру разумеешь? Как рассуждаешь об ней, ежель уж так
про свою говоришь? — погодя немного,
спросил у Чапурина Сергей Андреич.
— Как особое дело? —
спросила Аграфена Петровна, удивленная тем, что, помянув
про богадельню, отец Прохор понизил голос и нахмурился.
— А вы там, в своей стороне, не слыхали ль чего
про Марью Ивановну? —
спросил отец Прохор.
— Теперь никак нельзя. Весь дом, пожалуй, перебулгачишь. Нет, уж вы лучше завтра утром пораньше приходите. Хозяева примут вас со всяким удовольствием — будьте в том несомненны. А поутру, как только проснется приезжая, я ей через комнатных девушек доведу, что вы ночью ее
спрашивали, а сами пристали на постоялом дворе супротив нас. Может, и сама к вам прибежит. Как только сказать-то ей
про вас?
— А что было да прошло,
про то совсем, видно, позабыла? — с хитрой улыбкой
спросила Аграфена Петровна.
— Уж они тебя в поганую свою веру не приводили ль? —
спросила Дарья Сергевна. — Весной, как Марья Ивановна жила у нас, она ведь
про какую-то новую веру рассказывала тебе да расхваливала ее. Я слышала сама из каморки, что возле твоей комнаты. Только что слов ее тогда понять не могла.
— Частенько у меня бывает, — сказал Колышкин, — да и живет неподалеку. С неделю назад прибежал он ко мне, бледный такой, расстроенный, и
спрашивает, не слыхал ли я чего
про Смолокурова и
про его дочь. Я не знал еще ничего и сказать не мог, а он ушел от меня такой притупленный, даже слезы, кажется, из глаз выкатились.
— Все мы Божьи люди, Авдотья Марковна, все его созданья. Не знаю,
про каких Божьих людей вы
спрашиваете, — отвечал Чубалов.
—
Про какого Ивана-царевича? —
спросила Дуня. —
Про сказку, что ли, говорите?
Обратясь потом к сестре, он низко поклонился ей и
спросил про здоровье.
— О чем это? — быстро
спросил у шурина Чапурин, но не гневно, не сурово, как прежде бывало, когда
про Василья Борисыча речь заходила.