Неточные совпадения
И
посмотрела же я на ихне житье-бытье: беднота-то
какая, нищета-то, печь не топлена, мерзнут в избе-то; а шабры говорят — по троим-де суткам не пьют, не едят.
Потом через день, через два опять зачнет рассказывать,
как строго в обителях
смотрят за девицами,
как приучают их к скромному и доброму житию по Господним заповедям,
каким рукодельям обучают,
какие книги дают читать и
как поучают их всякому добру старые матери.
— А люди
как на это
посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув на него, взволнованным голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши в чужие люди Дунюшку, в вашем доме хозяйкой останусь, на что это будет похоже?.. Что скажут?.. Подумайте-ка об этом…
— И обойду, и
посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику не спущу… Знаю я вас, не первый год с вами хоровожусь!.. Только и норовят, бездельники, чтобы
как ни на есть хозяину в шапку накласть…
— Полно-ко вам друг дружку-то корить, — запищал Седов-богатырь, заметив, что тузы очень уж обозлились. — В чужи карманы неча глядеть — в своем хорошенько
смотри. А не лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч,
какие ваши мысли на этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим же товаром будут нас и потчевать…
Все им чудилось, что они и из себя-то хуже всех, и глупее-то всех, и говорить-то ни о чем не умеют; все им казалось, что москвичи
смотрят на них,
как на привозные диковины, и втихомолку над ними насмехаются.
— Напрасно, — насупившись, прошептал Смолокуров. —
Как ему, сидя в Царицыне, знать здешни дела макарьевски?
Смотри, друг, не завалялось бы у нас… Теперь-то согласен, а через два либо через три дня, ежели
какая линия подойдет, может статься, и откажусь… Дело коммерческое. Сам не хуже меня разумеешь.
— Знаю, матушка, все знаю, — ответил с участьем Марко Данилыч. — Из Питера-то не привезли ли чего утешительного? Там-то
как смотрят на ваше дело?
Подбежал и
как вкопанный стал, жадно
смотря на ее красоту.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был и радошен. Ни с того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а
посматривая,
как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело с концом».
— Кто ее знает… Теперь вот уж более пятнадцати лет,
как этакую дурь на себя напустила, — сказал Василий Петрович. — Теперь уж ей без малого сорок лет… Постарела, а
посмотреть бы на нее,
как была молоденькой. Что за красота была. Просто сказать — ангел небесный. И умная она барыня, и добрая.
— Да ты стой!.. Стой, говорят тебе!.. Все кости переломал, — изо всей мочи кричит Меркулов, не понимая, с чего это Веденеев вздумал на нем пробовать непомерную свою силу. — Разденешься ли ты?..
Посмотри,
как меня всего перепачкал… Ступай в ту комнату, переоденься… На вот тебе халат, да и мне по твоей милости надо белье переменить.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше
как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку — все
как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному,
смотреть на них, так с души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
— Работай хорошенько, Гаврилушка, да
смотри не балуй, по времени будешь таким же богачом,
как и Марко Данилыч, — промолвил Герасим и спросил Пелагею про третьего сына.
Невтерпеж стало миршенцам
смотреть,
как якимовские мужики пашут Орехово поле и косят заливные луга на Рязановых пожнях.
—
Как обрадовали вы нас посещеньем своим, Марья Ивановна, — сидя за чайным столом, с доброй веселой улыбкой говорил Марко Данилыч. — А Дуня-то, моя Дуняшка-то, поглядите-ка, ровно из мертвых воскресла… А то ведь совсем было извелась.
Посмотрите на нее, матушка, такая ли в прошлом году была, у Макарья тогда?
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу…
Посмотрите,
какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он целый день в саду, и мама тоже любит…
Какие у нас теплицы,
какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
Все они, сами даже Луповицкие,
смотрели на его выходки
как на юродство Христа ради и нимало не соблазнялись.
Посмотри,
какая свежесть красок,
какая нежность в каждом цветочке…
И начал Степан Алексеич
смотреть на жития святых
как на любопытные сказанья.
— Здесь сионская горница, — сказала Марья Ивановна. — Такая же, в
какой некогда собраны были апостолы, когда сошел на них дух святый. И здесь увидишь то же самое.
Смотри, — продолжала она, подходя с Дуней к картине «Излияние благодати».
Громче и громче раздавалась хлыстовская песня. Закинув назад головы, разгоревшимися глазами
смотрели Божьи люди вверх на изображение святого духа. Поднятыми дрожащими руками они
как будто манили к себе светозарного голубя. С блаженным сделался припадок падучей, он грянулся оземь, лицо его исказилось судорогами, вокруг рта заклубилась пена. Добрый знак для Божьих людей — скоро на него «накатило», значит, скоро и на весь собор накати́т дух святой.
А на душе как-то все неспокойно —
смотрит на хозяйство, глядит в таз с водой, любуясь,
как турманá кувыркаются в поднебесье, а ровно ничего не видит.
— Трудно нá это что-нибудь сказать, — робко, уклончиво, сквозь зубы проговорил бывший архиерейский посол. — С
какой стороны
посмотреть…
Все было ей ново: и невиданная за Волгой черная,
как уголь, земля, и красные либо полосатые поневы вместо темно-синих заволжских сарафанов, и голое безлесье, что, куда ни
посмотри, ни кустика, ни прутика нет.
С той минуты,
как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно
смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на ту, кого еще так недавно звала своим светом и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья вышла, а без вас и день в тоске, и ночь в тоске, не глядела б и на вольный свет».
Смотрите на меня
как на старика — по моим годам ведь я вам в дедушки гожусь.
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о чем мы говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам говорил я, из сожаленья, а не из чего другого. Богом прошу, не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг,
каких немного бывает.
Смотрите же, не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
Так я
смотрю на дело вашего спасения и глубоко верую, что совершилось оно не иначе,
как по ходатайству перед Богом сего святителя.
—
Как убежала, больше он не казался, и голоса не стало слышно, — отвечала Дуня. — Зато тоски вдвое прибыло.
Как вспомню про него да подумаю, так и захочется хоть минутку
посмотреть на него.
Патап Максимыч пристально
посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются,
как у него, бывало, когда делался недоволен, и глаза горят, и хмурое лицо багровеет — вся в отца. «Нет, эту девку прибрать к рукам мудрено, — подумал Чапурин. — Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить. На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то по всему Настя,
как есть Настя».
Только
смотри, помни отцовский завет, чтобы это кольцо не распаялось, значит, изволь с мужем жить до́веку в любви и совете,
как мы с твоей матерью жили».
Но, должно быть, вспоминая свою молодость, сквозь пальцы
смотрят они на девичьи забавы и такие наставленья дают дочерям: «Любись с дружком
как знаешь, только чтоб позору на честно́й родительский дом от того не было.
Смотрит Василий Борисыч на Лизавету Трофимовну — такая она беленькая, такая чистенькая и миловидная, что другие девушки перед ней уроды уродами. И приемы у отецкой дочери не те, что у тех, и все обхожденье, — с первого же взгляда видно, что не в избе она росла, не в деревне заневестилась. Руки нежные, не
как у деревенских чупах, тотчас видно, что никогда Лизаветины руки черной работой не бывали огрублены.
— Вина тогда, Асафушка, будет у тебя вволю. В город поедем, по трактирам станем угощаться. А
какие, братец ты мой, там есть любавушки,
посмотреть только на них, так сто рублей не жаль, не то что наши деревенские девки, — говорил Илья осиповскому токарю.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы
смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, //
Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: //
Как ваше имя?
Смотрит он // И отвечает: Агафон.
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То
смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Вытаращив глаза и разинувши рот,
как вкопанный,
смотрел Чичиков в глаза Костанжогло. Захватило дух в груди ему.