Неточные совпадения
Свияга — та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, — нет, повернула-таки в сторону и пошла
с Волгой
рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут, а слиться не могут.
Навели зверей
с тысячу, поставили
рядами, стали их заставлять палки на плечо вскидывать, показывать, как малы ребята горох воровали.
Дуня, как все дети,
с большой охотой, даже
с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала, и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая
рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Так и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч, видя, что мысли у дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку и, ласково погладив Дуню по головке, сказал...
Шумит, бежит пароход, то и дело меняются виды: высятся крутые горы, то покрытые темно-зеленым орешником, то обнаженные и прорезанные глубокими и далеко уходящими врáгами. Река извивается, и
с каждым изгибом ее горы то подходят к воде и стоят над ней красно-бурыми стенами, то удаляются от реки, и от их подошвы широко и привольно раскидываются ярко-зеленые сочные покосы поемных лугов. Там и сям на венце гор чернеют
ряды высоких бревенчатых изб, белеют сельские церкви, виднеются помещичьи усадьбы.
Целый
ряд баржéй стоял на Гребновской
с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В первый еще раз плыл он на свой караван.
— Перед постом
с ореховских баржей саму малость свезли соленого… Лодок
с пяток… В лавку на ярманку брали да в Обжорный
ряд.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я
с купцом из Сундучного
ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
У ломовых, что
с длинным
рядом роспусков стояли вдоль берега, спросили инокини; те только головой потряхивают — не знаем, дескать, такого.
Зеленые заливные луга, там и сям прорезанные серебристыми озерами и речками, за ними
ряды селений, почти слившихся одни
с другими, а среди их белые церкви
с золочеными и зелеными верхами.
— Слушаю-с, — молвил Флор Гаврилов. — Ай, забыл вам сказать: в Казани знакомый ваш на пароход к нам подсел, прибыли сюда вместе. И пристал он в здешней гостинице,
с вами
рядом почти — семнадцатый нумер. Все вас поджидал и тоже оченно по вас беспокоился…
И вздумалось Василью Петровичу в мыльные
ряды сходить, они же
рядом почти: «Товар посмотрю, — думает он, —
с кем-нибудь из мыльников потолкую, может статься, на пользу себе узнаю что-нибудь».
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади.
С руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг
рядом, и лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так
с души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
По всем
рядам татары в пропитанных салом и дегтем холщовых рубахах,
с белыми валяными шляпами на головах, спешно укладывают товары — зашивают в рогожи ящики, уставляют их на телеги.
Но и там — только что завернул за угол и чинным, степенным шагом пошел вдоль сундучного
ряда, отколь ни возьмись нищие бабенки,
с хныканьем,
с причитаньями стали приставать к нему, прося на погорелое место.
Между шоссейной дорогой, обстроенной
с обеих сторон
рядами лавок, и песчаным берегом Оки, до последнего большого на ярманке пожара, тянулись в три порядка тесные неказистые деревянные, где дранью, где лубом крытые платочные
ряды.
Больше бабы сидели в старых платочных
рядах; мужья, сыновья их и братья
с утра до ночи снуют, бывало, по ярманке, отыскивая неисправных должников либо приглядываясь к свежим товарам и условливаясь
с оптовыми торговцами насчет будущих цен и сроков платежа.
Там, в платочных
рядах, было несколько лавок и не
с красным товаром: в иной воском торговали, в другой мерлушками, в третьей игольным товаром.
Спешным делом миршенские парнишки в
ряд становились и, крикнув в голос «камча!», пошли на якимовских. А те навстречу им, но тоже
с расстановками: шагнут — остановятся, еще шагнут — еще остановятся. Близко сошлись бойцы-мальчуганы, но в драку покуда не лезут, задорнее только кричат...
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих
с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит себе, а в келейных
рядах чтут его за великого человека…
На другой дунь вечером не совсем еще здоровая Марья Ивановна сидела за круглым чайным столом, укутавшись в большой теплый платок. Дуня
с ней
рядом, а напротив Марко Данилыч и Дарья Сергевна.
В переднем углу, как водится, киот
с образами,
рядом на стене «Распятие плоти», «Излияние благодати» и два портрета каких-то истощенных бледноликих людей.
С поля нá поле от Луповиц, в котловине, над безводной летом речкой раскинулась деревня Коршунова. Еще три часа до полудня Пахом был уже там. Проехав улицей в конце деревни, своротил он направо, спустился по косогору в «келейный
ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал в окошко, отклика нет.
Набеги разбойников и нередко бунтовавших инородцев, нескончаемые поземельные тяжбы, а больше всего непорядки, возникшие
с тех пор, как люди из хороших родов перестали сидеть в настоятелях обители Всемилостивого Спаса, а в монахи начали поступать лишь поповичи да отчасти крестьяне, отъем населенных не одною тысячью крестьян имений — довели строенье князя Хабарова до оскуденья; затем в продолжение многих десятков лет следовал длинный
ряд игумнов из поповичей, как всегда и повсюду, мало радевших о монастырских пользах и много о собственной мамоне и кармане.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей.
Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая в одно окно, без дверей из одной в другую. Во время о́но в те комнаты уединялись генеральские собутыльники
с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
Любя чтение церковных книг, а больше того устные беседы от Писания, Устюгов
с Богатыревым стали похаживать в келейный
ряд на «вечерки» к одной старой девке, хлыстовской пророчице, и познали от нее «тайну сокровенную».
«Сказывайте по
ряду одна за другой, как бы каждая из вас жила в замужестве, как бы
с мужем свою жизнь повела».
Илюшка молчал, но, когда Миней, взгромоздясь на печь, сел
с ним
рядом, сказал ему потихоньку...
Василий Борисыч сидел
с ним
рядом в легоньких санках-казанках.
Неточные совпадения
И ныне музу я впервые // На светский раут привожу; // На прелести ее степные //
С ревнивой робостью гляжу. // Сквозь тесный
ряд аристократов, // Военных франтов, дипломатов // И гордых дам она скользит; // Вот села тихо и глядит, // Любуясь шумной теснотою, // Мельканьем платьев и речей, // Явленьем медленным гостей // Перед хозяйкой молодою, // И темной рамою мужчин // Вкруг дам, как около картин.
Но грустно думать, что напрасно // Была нам молодость дана, // Что изменяли ей всечасно, // Что обманула нас она; // Что наши лучшие желанья, // Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный
ряд, // Глядеть на жизнь как на обряд // И вслед за чинною толпою // Идти, не разделяя
с ней // Ни общих мнений, ни страстей.
Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка
с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в
ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное
с легким шумом паденье под ними
рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу.
Когда, взявшись обеими руками за белые руки, медленно двигался он
с ними в хороводе или же выходил на них стеной, в
ряду других парней и погасал горячо рдеющий вечер, и тихо померкала вокруг окольность, и далече за рекой отдавался верный отголосок неизменно грустного напева, — не знал он и сам тогда, что
с ним делалось.