Неточные совпадения
Всего больше уходило
прежде народу в бурлаки; теперь пароходство вконец убило этот тяжелый и вредный промысел.
— А на што вам его? — облокотясь о́ борт руками и свесив голову, спросил долговязый. — Ежели по какому делу, так нашу честь
прежде спросите. Мы, значит, здесь главным, потому что
весь караван на отчете у Василья Фадеича, у нас, это значит.
Подобной красы во
всем мире не было видано ни
прежде, ни после.
— Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись… При этакой-то жизни? Тут не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!..
Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал
всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..
Прежде, бывало, хоть дров в избу натаскает, хоть воды принесет, либо за курами да за бычками присмотрит, а теперь на
все махнул рукой.
— Грустит
все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не хочет… И рукоделья покинула, а
прежде какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
А держали окаянные, как и
прежде,
все на полдень, на пятый день выплыли в Киндерли.
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и мир показался ей вовсе не таким греховным, как
прежде она думала; Катенька много нашла в нем хорошего… «Подобает
всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
В купеческих семьях ни одной свадьбы не венчали без того, чтобы мать нареченную невесту не свозила
прежде к блаженному узнать, какова будет судьба ее, не будет ли муж пьяница, жену не станет ли колотить, сударочек не заведет ли, а пуще
всего, не разорится ли коим грехом.
Умаялись люди Божьи от радельных трудов. Солнце давно уж с полден своротило, а они
все еще покоятся. Дуня пробудилась
всех прежде. Тихо поднялась она с постели, боясь разбудить Вареньку, и неодетая села на кровати.
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да, ни я, ни тетенька тебе не открыли
всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо
всем прежде времени, не так бы еще враг осетил твою душу. Впрочем, я говорила, что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы… Говорила ведь?
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава Богу, не разумеют. Зачем
прежде поры-времени им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте остаются. По времени узнают
все и
всего натерпятся. А память о добром детстве и на старости лет иной раз спасает от худого.
И
прежде никто к убогому старцу в домишко не заглядывал, а теперь
все от него сторонятся, каждый норовит Тимофееву избенку подальше обойти.
Прежде каждый раз, как, бывало, получит, обо
всем мне расскажет, что напишут, и письма дает читать, и советуется, что отвечать, а теперь хоть бы словечко.
И, как бывало
прежде, сошлись и съехались к назначенному дню почти
все бывшие на великом соборе, кроме полоумной Серафимы Ильинишны с ее неизбежными спутницами.
Не
прежде как отъехавши версты полторы от Луповиц, отец Прохор стал разговаривать с Дуней. Обливаясь слезами, рассказала она
все, что случилось с нею минувшей ночью.
Все рассказала, ничего не потаила от спасшего ее от гибели. Молча и внимательно слушал отец Прохор исповедь Дуни. Когда ж она
все рассказала, спросил у нее...
Перед домом во
всю улицу лежали снопы соломы, дня через три либо через четыре накладываемые по приказанию городничего,
все окна в доме были закрыты наглухо, а вокруг него и на дворе тишина стояла невозмутимая, не то что
прежде, когда день-деньской, бывало, стоном стоят голоса, то веселые, то пьяные и разгульные.
— Что головой-то мотаешь, — досадливо сказал Патап Максимыч. — Разве не знаешь, что теперь он совсем не тот, каким
прежде был?… Отвечаю за него, как за самого себя, — вот тебе и
весь мой сказ. Не беспокойтесь, Авдотья Марковна, останетесь довольны. Он у вас был бы при доме, и на Унжу его можно бы было послать приискивать лесных покупателей.
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет.
Прежде частенько бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и по два и по три дня у него гостил. Да вот уж с год, как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может,
все это и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
Был он
прежде забубенным ветрогоном, проказил на
все руки, теперь переменился, человека узнать нельзя.
Долго взад и вперед ходил по келье Семен Петрович. Это была та сама келья, где в прежнее время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота и веселья, а теперь
все стало могилой, с самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло времени, как вошла в келью молодая, пригожая, но угрюмая и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая
прежде в Комарове.
— Матушка Манефа ни в какие дела теперь не вступает,
все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это
все одно и то же. И
прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки
всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Неточные совпадения
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда как утро весела, // Как жизнь поэта простодушна, // Как поцелуй любви мила, // Глаза как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан — //
Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я
прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
Причудницы большого света! //
Всех прежде вас оставил он; // И правда то, что в наши лета // Довольно скучен высший тон; // Хоть, может быть, иная дама // Толкует Сея и Бентама, // Но вообще их разговор // Несносный, хоть невинный вздор; // К тому ж они так непорочны, // Так величавы, так умны, // Так благочестия полны, // Так осмотрительны, так точны, // Так неприступны для мужчин, // Что вид их уж рождает сплин.
Юрисконсульт, как скрытый маг, незримо ворочал
всем механизмом;
всех опутал решительно,
прежде чем кто успел осмотреться.
Разбудивши в нем нервы и дух раздражительности, они заставили замечать
все те мелочи, на которые он
прежде и не думал обращать внимание.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо
всех прежде проеханных им мест, которые
все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?