Неточные совпадения
По месяцам Данило дома своего не видывал, а когда являлся в деревню, рассказывал, что бродил
по лесам,
нового смолья разыскивал.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то
по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за
новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков
по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. —
По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что
по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши
нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на
новом месте пошли на ту же стать, на какую они в чужих краях идут.
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на
новое место.
Проворно подвели к берегу
новую лодку, уложили в нее двухсотсаженный невод, и возле ковра, где распивали чаи Смолокуровы с Дорониными, в землю пятной кол вколотили. Прикрепив к нему мертвый кодо́л, тихо, веслами, чуть касаясь воды, полегоньку поплыли ловцы поперек реки, выметывая из лодки пятно́е крыло невода. Доплыв до стрежня, поворотили они вдоль
по теченью, выкинули мотню и, продолжая выметывать ходовое крыло, поворотили к берегу, причалили и на руках вынесли ходовой кодо́л.
Одни жнеи песни поют имениннику в честь, другие катаются с боку на бок
по сжатому полю, а сами приговаривают: «Жнивка, жнивка, отдай мою силку на пест, на мешок, на колотило, на молотило да на
новое веретено».
Наконец привезли
новых пассажиров, пароход слегка двинулся и минут через пять летел уж
по реке, меж пологих песчаных берегов…
— Мы с тобой не доживем, хоть бы писано на роду нам было
по сотне годов прожить… Сразу старых порядков не сломаешь. Поломать сильной руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того не выйдет… Да хотя бы и завелись
новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
Икону ли написать, поветшалую ли поновить, кацею аль другую медную вещь спаять, книгу переплесть, стенные часы починить, а
по надобности и
новые собрать, самовар вылудить, стекла вставить, резьбу
по дереву вырезать и даже позолотить ее, постолярничать, башмаки, коты, черевики поправить — на все горазды были и сам Ермил, и сыновья его.
Двинулось
по обительскому двору
новое шествие.
А тут, как нарочно, разные слухи пошли
по ярманке: то говорят, что какого-то купчика в канаве нашли, то затолкуют о мертвом теле, что на Волге выплыло, потом
новые толки: там ограбили, тут совсем уходили человека…
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда
по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам
новый свет откроется, других книг тогда в руки не возьмете.
Воротясь в Сосновку, тщетный искатель истины по-прежнему стал называться Герасимом Силиным Чубаловым, а до того, меняя имена при каждом
новом перекрещиванье, бывал он и Никифором, и Прокопием, и Савельем, и Никитою, Иринархом и Мефодием. Оттого прежние друзья единоверные, теперь возненавидевшие его за отступничество, называли его «десятиверным» да «семиименным». До Сосновки об этом слухов не дошло.
«Ну пущай, — говорил он шедшему рядом с ним десятнику, — пущай Абрамка не пьет, а не пьет оттого, что пить доселе было не на что, а этот скаред, сквалыга, этот распроклятой отчего не пьет?» То же говорил староста и на лужайке мир-народу, разливая
по стаканам
новое ведерко, и мудрый мир-народ единогласно порешил, что оба Чубаловы, и тот и другой, дураки.
Избу поновил, два
новых венца под нее подвел, проконопатил, покрыл
новым тесом, переложил печи, ухитил двор, холостые строенья кои исправил, кои заново поставил, словом — все в такой привел вид, что чистый, просторный чубаловский дом опять стал лучшим
по деревне и
по всей окольности.
С Петрова дня, воротясь из Саратова, Марко Данилыч принялся за стройку
новых строений: одно ставил для прядильщиков, другое для дельщиков, третье для лесопилов и плотников, что
по зимам рубили у него кусовые лодки, бударки и реюшки.
Круглый год странствуя
по углам и уголкам России, каждый август съезжаются они к Макарью для расплаты с фабрикантами и оптовыми торговцами и для забора в долг
новых товаров.
Дома старенькие, зато строены из здоровенного унжинского леса и крыты в два теса. От большой улицы
по обе стороны вниз
по угорам идут переулки; дома там поменьше и много беднее, зато
новее и не так тесно построены. Во всем селенье больше трехсот дворов наберется, опричь келейных рядов, что ставлены на задах, ближе к всполью. В тех келейных рядах бобыльских да вдовьих дворов не меньше пятидесяти.
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским словом не поминали, хоть Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому на ум не вспадало, во сне даже не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько бед и напастей из-за тех пустошей отцами их принято, сколь долго они после разоренья
по миру ходили да
по чужим местам в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь на них нанесло: заквасили
новую дежу на старых дрождях.
— А Господь их знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь кто их знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц
по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые
новые народились — те не знают меня.
Не раз и не два миршенских ходоков из Петербурга
по этапу назад выпроваживали, но миршенцы больше всякого начальства верили подьячему да его сроднику волостному писарю, каждый раз
новые деньги сбирали и
новых ходоков в Петербург снаряжали. Кончилось тем, что миршенское общество обязали подписками об якимовских пустошах ни в каких судах не хлопотать, а подьячего с писарем за писанье кляузных просьб услать в дальние города на житье. Тут миршенцы успокоились.
Тут пошли
по народу слухи, что люди те от истинного Христа отреклись и к иному христу прилепились, но что это за
новый христос, никто не знал и не ведал.
Вскоре после того, как Марью Ивановну ввели
по владение пустошами, сама она приехала на
новые свои земли. У миршенского крестьянина, что жил других позажиточней, весь дом наняла она. Отдохнувши после приезда, вздумала она объехать межи своего владенья. Волостной голова, двое миршенских стариков и поверенный вместе с нею поехали.
На
новой кочевке травы хорошие и колодцы с пресной водой, отдавало немножко солью, да ничего,
по нужде пить можно.
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени
нового Израиля, и Божьи люди станут молиться на твоих глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не скажешь ли в сердце своем: «Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат странными голосами?..»
У Божьих людей
новые песни поются
по наитию духа, и никто не может навыкнуть петь эти песни, как сказано в Писании…
На колокольне сельской церкви ударило двенадцать. Донеслись колокольные звуки и в сионскую горницу. Божьи люди запели церковную песнь «Се жених грядет в полунощи», а потом
новую псáльму, тоже
по скитам знакомую Дуне. Хоть и не слово в слово, а та же самая псáльма, что скитская.
И вдруг смолк. Быстро размахнув полотенцем, висевшим до того у него на плече, и потрясая пальмовой веткой, он, как спущенный волчок, завертелся на пятке правой ноги. Все, кто стоял в кругах, и мужчины, и женщины с кликами: «Поднимайте знамена!» — также стали кружиться, неистово размахивая пальмами и полотенцами. Те, что сидели на стульях, разостлали платки на коленях и скорым плясовым напевом запели
новую песню, притопывая в лад левой ногой и похлопывая правой рукой
по коленям. Поют...
По слову Марьи Ивановны, Дуня перекрестилась обеими руками и поклонилась в землю Николаю Александрычу. Он тем же ответил ей. Потом Марья Ивановна подводила ее к каждому из людей Божьих и на каждого она крестилась, и каждому отдавала земной поклон. И они тем же ей отвечали, поздравляя с обновлением души, с крещением святым духом. Поздравляли друг друга с прибылью для корабля, с приводом
новой праведной души.
Полный месяц, то и дело выходя из туч, разливал серебристый свет
по долине, сверкал в струйках Святого ключа и озарял
новые, еще белые постройки.
Оттого работники ответили так хозяину, что теперь
по сельщине-деревенщине
новый хлеб поспел, а в огородах всякий овощ дозревал — значит, больше нет голодухи.
Вскоре в луповицком корабле Илария и Сандулия были «приведены» в
новую веру, а
по смерти Крискентии чуть не насильно водворились у юродивой Серафимы Ильинишны.
Примолк дряхлый сказатель.
Новые клики,
новые вопли,
новые визги раздались
по сионской горнице. Немного отдохнув, продолжал Устюгов...
— Христос воскресе, желанный Егорушка! — по-радельному припрыгивая на правую ногу вкруг Денисова, восторженно вскричал Николай Александрыч. — Наконец-то услышим от тебя
новые глаголы, наконец-то расскажешь ты нам про
новые правила горы Араратской.
И научил араратских Божьих людей говорить
новыми языками, ввел в закавказские корабли
новые законы, разослал
по разным сторонам послания, призывая всех к покаянию.
— Это и есть
новые язы́ки, — сказал Денисов. — Всего чаще юродивым они и открываются.
По разным местам замечал я это, не раз замечал и за Кавказом.
— Тоже Максим завел. Теперь у него две жены, а у иных и
по три и больше есть, — нисколько не смущаясь, ответил Егор Сергеич. — Говорят там: «Мы люди Божьи, водимые духом, мы —
новый Израиль, а у Израиля было две жены, родные между собой сестры, и, кроме того, две рабыни, и ото всех четырех произошли равно благословенные племена израильские».
Боялся Николай Александрыч, чтоб они не наделали каких-нибудь
новых бесчинств,
по той же причине не звали и дьякона Мемнона, а юродивого Софронушку игумен Израиль опять не пустил, сердился на Луповицких за дыни да к тому же напрасно две недели ждал от них на солку огурчиков.
— А ежели
по молитвам отца нашего Амвросия, имеющего дерзновение обращаться с ходатайством к Отцу Небесному, когда-нибудь, рано ли, поздно ли, войдете вы в ограду святой церкви, на что имею полную надежду, соорудите тогда хоть придел во имя его, а ежели достанет средств, то и
новый храм.
— Конечно, у Бога милостей много, — сказал Патап Максимыч, — и во власти его чудеса творить. Но мы по-человечески рассуждаем. Наперед надо все обдумать и к
новой жизни приготовиться.
— Ну вот на старости лет еще дочку Господь даровал. Все дочки да дочки! — обнимая Дуню, сказал, улыбаясь, до слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня,
нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
Охотников до чужбинки в том городке, где жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч
по ночам в доме на каждой лестнице клал спать
по нескольку человек, чтоб опять ночным делом не забрался в покои какой-нибудь
новый Корней Прожженный.
— Нет, про дверь и думать нечего, — молвил опытный в воровском деле Миней Парамоныч. Он два года в остроге высидел, но
по милостивому суду был оставлен только в подозренье, а
по мелким кражам каждый раз отделывался тем, что ему накостыляют шею да и пустят с Богом на
новые дела.
Послал я тогда большого сына в работу к Патапу Максимычу, и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой меры, деньгами пожаловал, так что мы и токарню
новую поставили, и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи
по хозяйству, как прежде была, у меня не стало.
Поехал Семен Петрович в Комаров и там,
по обыкновению, пристал у Таисеи, в обители Бояркиных. Не бывал там года полтора, с тех пор как увезли Василья Борисыча да Прасковью Патаповну, много
нового узнал он от Таисеи, узнал, что мать Манефа совсем разошлась с братом, а сама чуть не в затвор затворилась, передав управление обительскими делами Фленушке, для чего та постриглась в иночество и теперь стала матерью Филагрией.
Пред вступлением в
новую жизнь Дуня считала сердечною необходимостью,
по старому обычаю, помолиться над ними.