Неточные совпадения
По старорусским свычаям-обычаям не повелось с невестиной стороны сватовство зачинать, однако же
многие купцы к Смолокурову свах подсылали.
Бродячие приживалки, каких
много по городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из дому в дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную знают — ходит-де в черном, а жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца в полюбовницах.
— Путает
много она
по минеи-то, — сказала Дарья Сергевна. —
По псалтырю еще бредет, а
по минеи ей не сладить. Чтоб опять такого ж соблазну не натворила, как в прошлом году.
Много ездила она
по делам обительским,
по всему старообрядству вела обширное знакомство, и ее рассказы очень были занятны Марку Данилычу.
Много людей, ни одного знакомого лица, и там и тут говорят непонятно, не по-русски, везде суетливость, тревожность.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. —
По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь,
много ее пошло, потому и дорожает.
Взглянул приказчик на реку — видит, ото всех баржей плывут к берегу лодки, на каждой человек
по семи,
по восьми сидит. Слепых в смолокуровском караване было наполовину. На всем Низовье
по городам, в Камышах и на рыбных ватагах исстари
много народу без глаз проживает. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городок прозвана, в путевой бурлацкой песне поется...
Зашумели рабочие, у кого
много забрано денег, те кричат, что
по два целковых будет накладно, другие на том стоят, что можно и больше двух целковых приказчику дать, ежели станет требовать.
— Известно,
по нонешним годам
много строже пошло, — встряхнув волосами, молвил приказчик. — Однако ж никто как Господь… Бог милостив.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она
по шоссейной дороге Сундучного ряда… После долгих расспросов, после
многих переездов от одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец тот, где в этом году рыбные торговцы
по вечерам собирались…
Тем еще
много досаждал всем Орошин, что года
по четыре сряду всю рыбу у Макарья скупал, барыши в карман клал богатые, а другим оставлял только объедышки.
Много горя-печали кончина ее принесла и своим, и чужим, пуще всех горевали
по ней бедные вдовы да сироты.
И родных своих
по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и
много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Перед отъездом на Низовье услыхал Никита Федорыч от знакомых ему краснорядцев, что
по зиме
много тюленя для фабрик потребуется.
Много ярманок в тот день бывает: и в Харькове, и в Калаче, и за Уралом, и на Крестовском поле, что возле Ивановского, и
по разным другим городам и селеньям.
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы жил он по-хорошему-то,
много бы лучше для него было. Без людей и ему века не изжить, а что толку, как люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
Доподлинно знаю, что у нее в пустынном дворце
по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах,
много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже руки целует.
— Как возможно!.. — молвил Флор Гаврилов. — И далеко там, и грязно, а уж вонь такая, что не приведи Господи. Теперь на самой ярманке
много гостиниц понастроили, хозяевам
по пристаням не след теперь проживать…
— А шут их знает, — молвил Василий Петрович. — Фармазонами зовут их. А в чем ихняя вера состоит, доподлинно никто не знает, потому что у них все
по тайности… И говорить-то
много про них не след.
Многого-то она мне не открыла, а сказала, что, по-ихнему, Бог человека не всего сотворил, от Бога, слышь, только одна душа, а плоть от дьявола.
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и
по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба
по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах,
многое втайне творится…
Скачет то
по горелому, то
по срубленному лесу, ни мостов там нет через речки, ни гатéй
по болотам, зато
много короче.
По сторонам
много чужих женщин.
— Много-то взять с родяковских и нельзя, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Самим едва на пропитанье достает. Земля — голый песок, да и его не больно
много; лесом, сердечные, только и перебиваются… Народ бедный, и малый-то оброк,
по правде сказать, им тяжеленек.
Многие годы так хозяйствовал Сила Петрович и стал одним из первых мужиков
по целому уезду, был он в почете не у одних крестьян, и господа им не брезговали.
Много стало ноне грамотных, да что-то мало сытых из них видится, и ему, пожалуй, придется с грамотой век свой
по миру бродить».
Странствовал Герасим
по разным странам ни мало ни
много пятнадцать годов с половиной.
—
Много ль ему? — спросил Герасим, гладя
по голове племянника.
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына
по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама не знаю с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем.
Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
Много раз сходился мир
по этому делу; сначала решили учесть опекуна, сиротское именье отдать наследнице сполна, но каждый раз сходка кончалась тем, что ответчика опивали.
Двух работников нанял Герасим Чубалов,
много скотины завел и,
по родительскому примеру, опять стал бычков скупать.
Когда еще была в ходу
по большим и малым городам третья гильдия, куда, внося небольшой годовой взнос, можно было записываться с сыновьями, внуками, братьями и племянниками и тем избавляться всем до единого от рекрутства, повсеместно, особенно
по маленьким городкам,
много было купцов, сроду ничем не торговавших.
Дома старенькие, зато строены из здоровенного унжинского леса и крыты в два теса. От большой улицы
по обе стороны вниз
по угорам идут переулки; дома там поменьше и
много беднее, зато новее и не так тесно построены. Во всем селенье больше трехсот дворов наберется, опричь келейных рядов, что ставлены на задах, ближе к всполью. В тех келейных рядах бобыльских да вдовьих дворов не меньше пятидесяти.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там
много, что мне не
по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо целуя ее руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
— Конечно, еще не все устроено, — сказала Марья Ивановна. — Какой еще покой! И печи не все сложены, и двери не все навешены, надо оштукатурить, обоями оклеить, полы выкрасить, мебель перевезти из Талызина.
Много еще,
много хлопот. Ну, да Бог милостив. Полегоньку да потихоньку, с Божьей помощью, как-нибудь устроюсь
по времени.
Хозяин
много говорил с нами по-своему, ино слово и по-русскому скажет, а больше руками маячит: ежели, дескать, бежать вздумаете, голову долой.
И смотреть ни на кого не хочет: придет на поварню басурманский вельможа да подвернется ей не в добрый час, Матрена Васильевна,
много не говоря, хвать его скалкой
по лбу да на придачу еще обругает.
Много за нее Бога молили, вот и мне с Мокеем Данилычем
по милости ее
много было в рабстве облегченья.
— Вот что, — надумавшись, сказал он Хлябину. —
По билету вижу, что ты в самом деле вышел из полону. Хоша и
много ты насказал несодеянного, а все-таки насчет брата я постараюсь узнать повернее, а потом что надо, то и сделаю. Этот оренбургский татарин к Макарью на ярманку ездит?
— А как он не пустит-то? — сказала Матренушка. — Что у тебя, пожитков, что ли, больно
много? Сборы, что ли, долгие у тебя пойдут? Пошла из дому
по́ воду, а сама сюда — и дело с концом… Да чего тут время-то волочить — оставайся теперь же. Барыня пошлет сказать дяде, чтоб он тебя не ждал. Как, Варварушка, по-твоему? — прибавила она, обращаясь к Варваре Петровне.
— Мáлится Божие стадо, мáлится, — грустно покачав головой, промолвил Фуркасов. —
Много больше бывало в прежние годы. С той поры как услали родимого нашего Александрушку, зáчал наш кораблик умаляться. При Александрушке-то, помнишь, иной раз святых праведных
по пятидесяти и больше вкупе собиралось… В двух горницах зараз радели — в одной мужеск пол, в другой — женский. А подула-повеяла погодушка холодная, признобила-поморозила зéлен Божий сад.
Постой большой, вовсе не
по крохотному, бедному городку: квартир понадобилось
много, и Степан Алексеич волей-неволей должен был принять к себе постояльца.
А князь,
по всему видится, человек хороший, к подвластным справедлив и милостив,
много потаенного добра он делает.
— А по-моему, вот бы как. Складчи́ны не надо, ну ее совсем!.. Пущай всяк при своем остается. Смекнемте-ка,
много ль денег потребуется на закуп всего каравана и сколь у кого наличных. Можем ли собрать столько, чтобы все закупить? Кто знает, чего стоит весь товар
по заявленным ценам?
— Марко Данилыч завсегда говорит, будто я
много его богаче, — с усмешкой сказал Онисим Самойлыч. — Хоша это и несправедливо, да уж пущай сегодня будет
по его. Уступаю… Пущай наперед меня пишет.
— Не получим, Марко Данилыч, — отвечал Меркулов. — Мы только на пять рассчитали.
По этому расчету и цены назначили. Пять процентов, право, довольно. Мы ведь за скорой наживой не гонимся. За границей купцы-то
много побогаче вас, а довольствуются и меньше, чем пятью процентами.
— Что ж нам делать теперь, Дарья Сергевна? — отчаянным голосом спросил Василий Фадеев. — Гроза!.. Не ночевать же под дождем… Пожалуй, волки еще набегут…
По здешним местам этого ворога
много.
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше
по селу, родимые, —
много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
И выгнала. Добродушная мать Виринея позвала было посланного к себе в келарню угостить как следует, но мать Аркадия и того не допустила. Досталось от нее и Виринее и всем подначальным матери-келарю послушницам. Так расходилась дебелая старица, что еще долго
по уходе из обители несолоно хлебавшего посланца не вдруг успокоилась. И отчитала ж Аркадия Патапа Максимыча, думать надо, что долго и
много икалось ему.