Неточные совпадения
Кто ни пришел, всякому: «Милости просим —
честь да место к русскому хлебу да соли!..» Ну ничего, нас
не объедят.
Дарью Сергевну главной злодейкой своей она
почитала за то, что перебила у ней прибыльную ученицу, какой досель
не бывало и вперед
не будет.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом
почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач
не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и
не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
Перво-наперво — неверная, у попов у церковных, да у дьяконов хлеб ест, всяко скоблено рыло, всякого табашника и щепотника за добрых людей
почитает, второ дело смотница, такая смотница, что
не приведи Господи.
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем
почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего
не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните, в мать бы была… Ох,
не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
Робеет Дуня,
не глядит на разложенные перед ней вещи и
почти сквозь слезы просит отца: «Поедем домой, пожалуйста, поедем!» Согласился Смолокуров, поехали.
Но разбойники по местам
не пошли, толпа росла, и вскоре
почти вся палуба покрылась рабочими. Гомон поднялся страшный. По всему каравану рабочие других хозяев выбегали на палубы смотреть да слушать, что деется на смолокуровских баржах. Плывшие мимо избылецкие лодки с малиной и смородиной остановились на речном стрежне, а сидевшие в них бабы с любопытством смотрели на шумевших рабочих.
— Как задержат у водяного да по этапу домой погонят, так
не по два целковых убытку примете, — шепотом
почти сказал Фадеев.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю,
почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть
не попали, женский пол, видишь, туда
не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
Правда, на эти запреты никто
почти внимания
не обращает, в каждой лавке ставят самовары и курят табак безо всякой опаски, однако ж по привычке купцы все-таки каждый вечер расходятся по трактирам чайком побáловаться да, кстати, и дельцо, ежели подвернется, обладить.
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю
почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете
не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Живя на мельнице, мало видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще
почти возраст,
не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково,
не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками
не опускали, как те, глаз при разговоре с мужчинами,
не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Хоть Лиза двумя годами была постарше сестры, но в их наружности
почти никакой разницы
не было: похожи друг на дружку, ровно две капли воды.
Хоть
не то, что убыток, а разве
не все едино, что
почти держать в руках такие деньги, а в карман их
не положить.
Ведь каждая,
почесть, сызмальства живет в обители, иная, может быть, лет пятьдесят на родине-то и
не бывала, сродники-то у ней примерли, а которые вновь народились, те все одно что чужие.
— Да что это ты, батько, сердитый какой? — возвысила голос Таифа. —
Не к тебе приехали, а к хозяину, тебя
честью просим.
—
Честью дочь отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя, — внушительно сказала мать Таисея. — По торговым делам остуду мог бы принять. Разориться, пожалуй, мог бы!.. А как уходом-то свадьба свенчана, так он перед обчеством
не в ответе. Понял?
Привез с того берега перевозный пароход толпу народа, притащил за собой и паром с возами. Только что сошел с них народ, Петр Степаныч туда чуть
не бегом. Тройку с тарантасом, что взял он на вольной
почте, первую на паром поставили. Когда смеркаться стало, он уже ехал в лесах.
— Ничего. Полегоньку стали расторговываться, — отвечает Марко Данилыч, разрезывая окорочо́к белоснежного московского поросенка. — Сушь
почти всю продали, цены подходящие, двинулась и коренная. На нее цены так себе. Икра будет дорога. Орошин
почти всю скупил, а он охулки нá руку
не положит, такую цену заворотит, что на Масленице по всей России ешь блины без икры. Бедовый!..
А когда Дмитрий Петрович, перед тем как ехать на
почту, подошел к ней и взглянул на нее так ясно и радостно, Наташа поняла его, пуще прежнего зарделась она, и лучезарные очи ее ослепили
не вспомнившего себя от восторга Веденеева.
Хотел он что-то сказать, но
не мог, и быстро вышел,
почти бегом побежал вон из комнаты.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался.
Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в таком разе мне присоветуешь?
Теперича для нашего брата купца времена подошли хорошие: господа,
почитай, все до единого поистратились, кармашки-то у них поизорвались, деньжонкам
не вод, — нам, значит, и можно свой интерес соблюдать.
Поужинали и бутылочку с белой головкой роспили да мадеры две бутылки. Разговорился словоохотливый Морковников, хоть Меркулов
почти вовсе
не слушал его. Только и было у него на уме: «
Не воротился ли Веденеев, да как-то завтра Бог приведет с невестой встретиться, да еще какие цены на тюленя́ означатся?» То и дело поглядывал он на дверь. «Авось Митенька
не подойдет ли», — думал он. Оттого и редко отвечал он на докучные вопросы Морковникова.
— Никакой записки
не подавали, и никто про тебя
не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все
почти улеглись, один швейцар
не спал, да и тот ворчал за то, что разбудили. А коридорных ни единого
не было. Утром, видно, подадут твою записку.
— По два рубля по сороку, — нимало
не смущаясь, повторил Морковников. — Все,
почитай, караваны обошел — везде в одно слово: два рубля сорок.
— Никитушка!.. Родной ты мой! — воскликнула она. — Насилу-то!.. Дождаться тебя
не могли!.. Голубчик ты мой!.. Погляди на нее, извелась ведь вся — ночей
не спит,
не ест ничего
почти, слова
не добьешься от нее… исстрадалась, измучилась!.. Шутка сказать — без малого пять месяцев!..
— Злобность и вражда ближних Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Очень-то дяде
не противься: «Пред лицом седого восстани и
почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
— Как вам угодно, а уж я вас
не отпущу, — настаивал Феклист и силком
почти утащил Петра Степаныча в свои покои…
— Как же это так? — изумилась Авдотья Федоровна. — Как же вы у своих «моложан» до сей поры
не бывали? И за горны́м столом
не сидели, и на княжо́м пиру ни пива, ни вина
не отведали. Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да ведь Чапурин покончил ее как надо быть следует — «
честью». Гостей к нему тогда понаехало и
не ведомо что, а заправских-то дружек, ни вас, ни Семена Петровича, и
не было. Куда же это вы отлучились от ихней радости?
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника в его именины он готовит. И Никитин в грязь лицом себя
не ударил. Воздáл Петр Степаныч
честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
— По имени
не называли, потому что
не знали, а безыменно вдоволь
честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я
не ушел, зачем, видишь, я у себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака
не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
Из дворян во всем захолустном уезде никого
не живет, а купечество
почти сплошь старинки держится и хоронится в особом участке отдельно от церковников, оттого и нет возле церкви очень богатых памятников.
Дарья Сергевна тоже довольна была посещеньями Марьи Ивановны, еще
не зная ее хорошенько,
чтила как строгую постницу и молитвенницу, презирающую мир и суету его.
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам
не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их
почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это
не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и
не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим
не смущайтесь,
не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в руки
не возьмете.
— Трудно это рассказать, невозможно
почти, — молвила Марья Ивановна. — Одно только могу теперь сказать вам, милая, что от этих книг будет вам большая польза. И
не столько для ума, сколько для души…
Всякий из них крепко стоит за каждую букву, за каждый обряд
не одной церковной, но даже обиходной жизни; всяк
почитает великороссийскую церковь погибельною, еретическою, ведущею широким путем в вечные муки, а между тем от нее же принимает и освящение браков и самое крещение.
Честью опекун
не выдал ее; они сыграли свадьбу уходом.
Коли ты купец, живи в городу,
не след твоей
чести середь серых мужиков болтаться!
В тоскливом раздумье, в безнадежном унынье, ничего
не видя, ничего вкруг себя
не слыша, проходил Герасим Силыч по шумной саратовской пристани и в первый раз возроптал на себя, зачем он
почти весь свой капитал потратил.
А будет озимь высока, то овечкам в
честь, погонят их в поле на лакому кормежку, и отравят овечки зеленя, чтобы в трубку они
не пошли.
— Это ты хорошо говоришь, то есть как надо по-Божески, благочестиво, — важно промолвил на то Марко Данилыч. — Только
не знаю я, подберешь ли все, что надобится.
Не мало ведь требуется, и все,
почитай, одинаких.
Так говорили,
не зная монастырских порядков,
не помня ни владычних десятильников, ни приказчиков, ни посельских старцев, ни тиунов, что судили и рядили по посулам да
почестям…
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова
не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит себе, а в келейных рядах
чтут его за великого человека…
Рад был такой
чести Марко Данилыч;
не веря глазам, бегом он выбежал из дома встречать знатную, почетную гостью и слов придумать
не мог, как благодарить ее. Только что вошла в комнаты Марья Ивановна, вбежала радостная Дуня и со слезами кинулась в объятия нежданной гостьи.
Почти целый год, с самого приезда от Макарья, никто
не видал улыбки на ее миловидном, но сильно побледневшем лице.
— Хоша она и хорошая, хоша и полезна, а все же
не след над ней
почти целый год сидеть, — слегка нахмурившись, молвил Марко Данилыч.
И теперь, сударыня,
не инаково
почитаю, что мы ваши слуги, а вы милостивая наша барышня…
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да
не то что в Фатьянку, хоть на край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего
не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу любовь. За счастье
почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
От того от самого, которые ему контрактом
не обязались, теперь все до единого перешли к Меркулову да к Веденееву, а которые задатки от Онисима Самойлыча заполучили, те отплывают в Енотаевск да на Бирючью Косу и оттуда по
почте деньги ему посылают, чтоб он
не отперся в случае, что ихние задатки он
не получил.