Неточные совпадения
А
это вот скажу:
после таких сплеток я бы такую смотницу не то что в дом, к дому-то близко бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
Говорено
это было Великим постом, и
после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет
этого, сам же с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она по шоссейной дороге Сундучного ряда…
После долгих расспросов,
после многих переездов от одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец тот, где в
этом году рыбные торговцы по вечерам собирались…
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь,
после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в
этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми
это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Опять приходят на память Груни слова: «И ежели
после молитвы станет у тебя на душе легко и спокойно, прими
это, Дуня, за волю Господню, иди тогда безо всякого сомненья за того человека».
В тот день,
после обычного крестного хода на воду, купцы по лавкам служили благодарные молебны за окончание дел и раздавали при
этом щедрую милостыню.
— Чего бы, мне кажется, много-то об
этом заботиться матушке Манефе? —
после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про
эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как
это вы, спрашивают, рогожского-то
посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль.
Это…
это…
— Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на время отлучки. Он в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим
после, а
это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила.
После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот
эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на
этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему
после васильсурской ботвиньи.
После, долго
после того, как Брайтон подарил ему
эти часы, один магистр-протопоп сказал ему, что писано на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос», что в
этой надписи таится великий смысл и что по-русски она значит: «до скончания века», а треугольник с кольцом — знак масонов…
Да уж
после, дней этак через пяток, узнаем, что
это дело архиерейский посланник состряпал, а потом слышим, что сам невестин родитель ту свадьбу устроил.
— Что
это такое у Манефиных?
После заутрени всей обителью к игуменье в келью пошли, с пением! Что за праздник такой?
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня
это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу: не той смертью,
после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
—
Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую
после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно для того подольше у вас погощу.
— Ну,
это еще не угадано, — молвил меньшой Луповицкий. — Бывали и восторженные, бывали и мечтательные, а
после назад возвращались в язычество, замуж даже выходили.
Досадно ему стало, нахмурился. «Кому
это нужно мешать мне?» — подумал он, но, завидев Пахома, тотчас повеселел и радостно засмеялся, как смеется ребенок, когда
после отчаянного, по-видимому, ничем неутешного плача вдруг сделают ему что-нибудь приятное.
— Что ж, однако,
это за тайна сокровенная? — промолвила она
после недолгого молчанья. — Сколько времени слышу я про нее… Вот и на собранье была, а тайны все-таки не узнала… Где ж она, в чем?.. Не в пляске же, не в круженье, не в безумных речах Софронушки, не в дурацком реве дьякона…
Читывали они про них в мистических книгах, знали, что тотчас
после падения Бонапарта духовные супруги явились в высшем прусском обществе между придворными, принявшими секту мукеров; знали, что есть духовные жены у сектантов Америки, знали, что из Пруссии духовное супружество проникло и в Петербург, но не могли понять, как
это учение проникло за Кавказские горы и как ссыльный крестьянин Комар мог усвоить учение кенигсбергского архидиакона Эбеля, графини Гребен и других знатных дам и государственных людей Пруссии…
Первый Спас на дворе — к Макарью пора. Собрался Марко Данилыч без дочери и поселился на Гребновской пристани в своем караване. Нехорошо попахивало, да Марку Данилычу
это нипочем — с малых лет привык с рыбой возиться. Дня через два либо через три
после его приезда пришел на Гребновскую огромный рыбный караван. Был он «Зиновья Доронина с зятьями».
— Мы с Никитой Федорычем решили вести дела безо всякого кредита, на чистые. Сами не будем векселей давать и от других не станем брать. Спору нет,
эти векселя надежные — и Столбов, и Сумбатов люди крепкие, об Василье Васильиче Водопьянове и говорить нечего, да ведь уплата-то по их векселям
после спуска флага.
— Трудно нá
это что-нибудь сказать, — робко, уклончиво, сквозь зубы проговорил бывший архиерейский
посол. — С какой стороны посмотреть…
Не ответил на
это ничего Патап Максимыч, и
после того разговор не ладился больше. Как ни старался Колышкин своротить беседу на другое, Чапурин ответил двумя-тремя словами да потом и смолк. Ужинать подали, и за ужином все время молчал.
— Нет, кажется, не к отцу она поехала… А впрочем, Бог ее знает, может быть, и к отцу, — медленно проговорил отец Прохор. — Эстафета точно приходила, только
это было уж дня через четыре
после того, как оная девица оставила Луповицы.
После разговора с Варенькой сомненья в правоте новой веры растут с каждой минутой… «Как же
это, — все думает она, — одно — для знающих Бема и Сен-Мартена, другое — для не читавших их?..
— Получила, но
после великого собора. А на
этом соборе она уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было в ней восторга; как ни упрашивали ее — не пошла на круг. С тех пор и переменилась… Варенька говорила с ней. Спроси ее.
До «первого огня» пелись
эти песни. В Успеньев день в первый раз
после лета вздувают по избам огни.
— Иногда
это и у нас бывает, —
после продолжительного молчанья сказал Николай Александрыч. — Неподалеку отсюда есть монастырь, Княж-Хабаров называется: живет в нем чернец Софронушка. Юродивый он, разумного слова никто от него не слыхал. Иногда бывает он у нас на соборах и, придя в восторг, Бог его знает, какие слова говорит.
— А ты, голубчик Егорушка, имеешь
этот дар? —
после общего молчанья спросила Варвара Петровна.
— Будьте уверены, слова никому не вымолвлю, — отвечала Дуня. — И разве можно говорить мне, ежель
это повредит вам. Ведь вы мой избавитель, я ведь без вас непременно бы пропала. А как бы
после того показалась я на глаза тятеньке?
— Без Авдотьи Марковны ни за что на свете не вскрою, — повысив голос, промолвил Патап Максимыч. — Вскроем
после похорон. А об деньгах не заботьтесь. У меня их достаточно, а расчесться успеем, времени много впереди. Пишите же записку да посылайте скорей за
этим старинщиком.
—
После расскажу,
после, когда буду у вас в Осиповке, — сказала Дуня, — а теперь, видит Бог, не могу. Язык не поворотится. Знаете, отчего мне хочется покинуть
этот город и в нем даже родительские могилки? Чтобы подальше быть от
этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны. Много я от них натерпелась — говорить, так всего не перескажешь.
— Сам понимаю
это, — отвечал Самоквасов. — Да ведь невест на базаре не продают, а где ее, хорошую-то, сыщешь? Девушки ведь все ангелы Божьи, откуда же злые жены берутся? Жену выбирать — что жеребей метать, — какая попадется. Хорош жеребей вынется — век проживешь в веселье и радости, плохой вынется — пожалуй, на другой же день
после свадьбы придется от жены давиться либо топиться.
Раздумалась над
этим письмом Дуня. «Все ложь, все обман, правды нет нисколько! — подумала она. — Какое-то недоразумение нашла… Какое тут недоразумение, когда сама ввела меня в ловушку. И про мои достатки, что остались
после тятеньки, поминает. Их хотелось Луповицким… Прочь, лукавые! Ни думать не хочу о вас, ни вспоминать про вашу обманную веру».
После, когда рассказала она обо всем
этом Аграфене Петровне, та похвалила ее.
— Да, про сказку, — отвечал Петр Степаныч. — Помните, как в Комарове, при вашей там бытности, на другой день
после Петрова, Дарья Никитишна, середь молодых девиц сидючи,
эту сказку рассказывала? Еще тогда Аграфена Петровна в деви́чьей беседе сидела.
А я все, что ни есть у меня, вот
этому малышу
после себя отдам, все добро мое пойдет внучку моему любезному, Захарушке.
— Нет, — сказал Алексей. — Всего моего житья у него и полугода не было. Когда воротился я в Осиповку, хоронили старшую дочку хозяина.
После похорон немного дней прошло, как он меня рассчитал. И так рассчитал, что, проживи я у него и два года и больше того, так по уговору и получать бы не пришлось. На
этом я ему всегда на всю мою жизнь, сколько ее ни осталось, буду благодарен.
— Что ж за причина была такая, Алексей Трифоныч? — спросил у него один из самарцев. — Чего ж
это он вдруг
после дочерних похорон спровадил вас от себя из дома? Была же на то какая-нибудь причина.
После об
этом Фленушка мне рассказывала.
— Лодку! Живей! Человек тонет! — А сказал
это после того, как напрасно всем миром просили Никифора Захарыча спасти и другого утопленника. Все видели, что
это на воде не человек, а настоящий окунь. Но Никифор Захарыч упорно отказывался от просьбы.