Неточные совпадения
Русский
не то, он прирожденный враг леса: свалить вековое дерево,
чтобы вырубить из сука ось либо оглоблю, сломить ни нá что
не нужное деревцо, ободрать липку, иссушить березку, выпуская из нее сок либо снимая бересту на подтопку, — ему нипочем.
— Уж
не знаю, как сделать это, Марко Данилыч, ума
не приложу, благодетель,
не придумаю, — отвечала на
то хитрая Макрина. — Отписать разве матушке,
чтобы к осени нову стаю келий поставила… Будет ли ее на
то согласие, сказать
не могу,
не знаю.
Дома совсем
не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки
не было,
чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в
то время
не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак
не хотели равнять себя даже с
теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. —
Того и норовят,
чтобы как-нибудь поднадуть кого…
Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
Года полтора от свах отбоя
не было, до
тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но,
чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы
не видали и на Рогожском кладбище сроду
не маливались.
Решили свадьбу сыграть по осени, перед Филипповками; к
тому времени и жених и нареченный его тесть покончат дела,
чтобы пировать на свободе да на просторе. А до
тех пор был положен уговор: никому про сватовство
не поминать — поменьше бы толков да пересудов было.
А спросил о
том Меркулов так, спросту,
не то чтоб из любопытства,
не то чтоб очень занимала его Марья Ивановна: молвил так,
чтобы сказать что-нибудь на прощанье Василию Петровичу.
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на своем Морковников. — Ты продавец, я покупатель, — без
того нельзя,
чтобы не угоститься… я тебя угощаю… И перечить ты мне
не моги,
не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему брату, русскому человеку, они
не под стать… я угощаю — перечить мне
не моги… Ну, поцелуй меня, душа ты моя Никита Федорыч, да пойдем скорей. Больно уж я возлюбил тебя.
— Говорить-то все говорят, что она тут была ни при чем, а я что-то мало веры
тому даю…
Не такая девка,
чтобы в тако дело
не впутаться. Добра, а уж такая озорная, такая баламутка, что нигде другой такой
не сыскать, — отвечал на
то Сурмин.
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А
не остановился я у вас для
того,
чтобы на вас же лишней беды
не накликать. Ну как наедет
тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли
то дело?» — сказала ты… Да, точно,
не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я,
чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти.
Не чаяла,
чтобы таким словом ты меня попрекнула…
Не заметно ни малейшего признака,
чтобы кто-нибудь из людей перед
тем приходил в перелесок, трава нигде
не примята.
И Лизу с Наташей припечалили
те разговоры. Стали обе они просить Веденеева, поискал бы он какого-нибудь человека,
чтобы весточку он дал про Самоквасова, к дяде его, что ли, бы съездил, его бы спросил, а
не то разузнал бы в гостинице, где Петр Степаныч останавливался.
Расспрашивала, какие книги Дуня читает, и, когда
та называла их, одни хвалила, о других говорила, что читать их
не следует,
чтобы не вредить внутренней своей чистоте.
О
том помышляла хозяйка,
чтобы как-нибудь поскорей спровадить незваную гостью, но нельзя же было
не попросить ее садиться. Так
не водится. Опять же и
того опасалась Пелагея Филиппьевна, что
не пригласи она присесть первую по всему околотку вестовщицу, так она таких сплетен про нее назвонит, что хуже нельзя и придумать.
А будет озимь высока,
то овечкам в честь, погонят их в поле на лакому кормежку, и отравят овечки зеленя,
чтобы в трубку они
не пошли.
Гневом и злобой кипел он на всех: и на бурлаков, и на извозчиков, и на полицию за
то, что ее
не видно, и на медленным шагом разъезжавшихся казаков, что пытаются только криками смирить головорезов — нет
чтобы нагайкой хорошенько поработать ради тишины и всеобщего благочиния.
— Зачем с вас дорого брать? — молвил Чубалов. — Кажись бы, за мной
того не водилось. В убыток отдавать случалось, а
чтобы лишнее когда взять — на этот счет будьте спокойны. Сами только
не будьте оченно прижимисты.
Да, опричь
того, полторы дюжины литых крестов шестивершковых да полторы дюжины медненьких икон,
не больно
чтобы мудрящих…
— А насчет Терентья, будучи в Астрахани, я так рассудил: слышу — на каждом базаре он всякому встречному и поперечному рассказывает про свои похожденья и ни разу
не обойдется без
того,
чтобы Мокея Данилыча
не помянуть.
На
то его воля, а мне ему послужить,
чтобы лишней болтовни
не было».
Пуще всего
того я опасался,
чтобы Хлябина речи
не дошли до Онисима Самойлыча, пакости бы он из
того какой
не сделал.
Масонство, однако ж,
не мешало шумной, беспечной жизни богатых людей, а
не слишком достаточные для
того больше и поступали в ложи,
чтобы есть роскошные даровые ужины.
—
Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его
не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от
не такой,
чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к
тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
Путного мужа по твоему сиротству и по бедноте тебе
не найти, попадется какой-нибудь озорник, век будет над тобой потешаться, станет пить да тебя же бить, ломаться над тобой: «
То сделай да это подай, это
не ладно, да и
то не по-моему!» А все из озорства,
чтобы только над тобой надругаться…
В купеческих семьях ни одной свадьбы
не венчали без
того,
чтобы мать нареченную невесту
не свозила прежде к блаженному узнать, какова будет судьба ее,
не будет ли муж пьяница, жену
не станет ли колотить, сударочек
не заведет ли, а пуще всего,
не разорится ли коим грехом.
А потому или я сам приеду за тобой, или Дарью Сергевну с Корнеем пришлю, а
не то с Васильем Фадеевым,
чтобы доставили тебя домой в сохранности, ежель Марья Ивановна заблагорассудит долго гостить у сродников.
«Один конец, — говорит, — хоть в омут головой!» А насчет Коровинской часовни дела происходят
не очень
того чтобы ладные; склоняются многие на единоверие.
— Дай Бог,
чтобы было по-вашему, Марко Данилыч, — с тоской и рыданьями отвечала Дарья Сергевна. — А все-таки заботно, все-таки опасливо мне за нее. Во сне ее
то и дело вижу да все таково нехорошо: либо разодетую, разубранную в шелках, в бархатах, в жемчугах да в золоте, либо мстится мне, что пляшет она с каким-то барином, а
не то вижу всю в цветах каких-то диковинных…
Не к добру такие сны, Марко Данилыч.
Не к
тому говорю,
чтобы в самом деле такое доверие вы мне сделали, — человек я махонький, и мне этого ни в каком разе нельзя ожидать.
— Наслышан я, Дмитрий Петрович, что вы на свой товар цены в объявку пустили. Нахожу для себя их подходящими. И о
том наслышан, что желаете вы две трети уплаты теперь же наличными получить. Я бы у вас весь караван купил. Да чтоб
не тянуть останной уплаты до будущей ярманки, сейчас же бы отдал все деньга сполна… Вот извольте — тут на триста тысяч билет. Только бы мне желательно,
чтобы вы сейчас же поехали со мной в маклерскую, потому что мне неотложная надобность завтра дён на десяток в Москву отлучиться.
— Ничего пока
не известно, — отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали матерей,
чтобы жили посмирней. А
то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого
не хотела, в ус никому
не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще
не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
Молила, просила Дарья Сергевна Аграфену Петровну съездить за ней в Луповицы, слегка намекнув об опасности для Дуни, у тех-де господ завелась какая-то тайная вера,
та, что в народе слывет фармазонскою, и боязно ей,
чтобы Дуню они туда
не своротили.
—
Не беспокойтесь, — сказал Чапурин. — Деньги будут.
Не к
тому я сундук поминал, чтоб деньги вынимать, а надо бы знать, кому сколько платить, с кого получить и в какие сроки. Да мало ль каких делов там найдется — а нужно,
чтобы все было на описи.
— Вашего хозяина Господь недугом посетил, — сказал Патап Максимыч. — Болезнь хоша
не смертна, а делами Марку Данилычу пока нельзя займоваться. Теперь ему всего пуще нужен спокой, потому и позвал он меня,
чтобы распорядиться его делами. И только мы с ним увиделись, первым его словом было,
чтобы я вас рассчитал и заплатил бы каждому сполна, кому что доводится. Вот я и велел Василию Фадеичу составить списочек, сколько кому из вас денег заплатить следует. Кому кликну,
тот подходи… Пимен Семенов!..
Иные, получив деньги, прочь было пошли. Давненько
не пивали зелена вина, каждого в кабак тянуло, но Патап Максимыч сказал,
чтобы покуда оставались они на месте, что ему надо еще с ними потолковать и, ежели хоть один кто уйдет, другим денег раздавать он
не станет. Все остались, и
те, до кого
не дошла еще очередь раздачи, зорко караулили,
чтобы кто-нибудь тягу
не задал.
— Только-то? — прежним голосом ласки промолвила с улыбкой Варенька. — Чем же тут смущаться?..
Не в один Успенский пост, а всю жизнь надо поститься… Но что такое пост?
Не в
том он,
чтобы молока да яиц
не есть — это дело телесное, нечего о нем заботиться. Душой надо поститься, скорбеть, ежели совесть тебя в чем-нибудь зазирает. Сердце смиренное, дух сокрушенный — вот настоящий пост.
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат: и приказчики, и караванные, и ватажные. Нельзя широких дел вести без
того,
чтобы этого
не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. — И в маленьких делах это водится, а в больших и подавно. Чужим добром поживиться нынче в грех
не ставится,
не поверю я,
чтобы к Смолокурову в карман
не залезали. Таковы уж времена. До легкой наживы все больно охочи стали.
— Надо, мне кажется, скорей к отцу ее отвезти,
чтобы чего-нибудь
не вышло, — сказал Андрей Александрыч. — Главное, огласки бы
не вышло. Помните, что было с батюшкой, может
то же и с нами случиться. Наверху глаза зоркие. Самой пустой молвы довольно,
чтобы весь корабль погубить. Увози ее, Машенька, скорей до греха.
Во что бы ни стало, как можно крепче надо привязать ее к нашему союзу, для
того прежде всего нужно уничтожить в ней сомненья,
чтобы не думала она, что мы хотели обмануть ее.
Старайтесь больше о
том,
чтобы с ней вполне примириться,
чтобы не выдала она кому-нибудь из сторонних нашей тайны сокровенной…
Боялся он,
чтобы какие-нибудь неосторожные, спроста сказанные речи
не дошли в превратном виде до Луповицких… Перетолкуют ему во вред и поставят в трудное положение по хозяйству. Прощай тогда довольство в жизни, впереди нищета, озлобления, а пожалуй, и хуже
того, ежель вздумают господа пожаловаться. Помолчал отец Прохор и, будто в оправданье себе, сказал...
После этого Дуня, без уговоров Марьи Ивановны, каждый день приходила обедать,
чтобы повидаться с Денисовым. Так ей хотелось узнать подробнее о духовном супружестве. «
Не все ж у них ложь и обман, — она думала, — а Денисов, кажется, правдив,
не то что другие. На другой день после свиданья с ним он прямо мне сказал, что смутившие меня сказанья сущий вздор, пустая, бессмысленная выдумка глупых людей… Но для чего ж он хочет говорить со мной наедине?»
—
Не то увидит вас Марья Ивановна да узнает, что вы у меня остановились, тогда
чтобы беды какой
не случилось, особливо для меня.
— Окроме
того, надо вам, Дарья Сергевна, озаботиться, чтоб в день похорон изготовлен был самолучший обед, — молвил Патап Максимыч. — Сейчас были городничий со стряпчим — сами назвались. И другого чиновного люда в городе тоже ведь достаточно — надо всех подмаслить,
чтобы вам с Авдотьей Марковной было без меня беспечально, да и никаких нападок от начальства тоже
не было. Надо замасливать, беспременно надобно, особливо в сиротском деле.
На другой день похорон немножко она оправилась, даже поговорила с Аграфеной Петровной о
том, что надо ей делать теперь. Дарья Сергевна пришла, и с ней пошли такие же разговоры. С общего согласья стали на
том,
чтобы все дела предоставить Патапу Максимычу и из его воли
не выступать — что ни скажет, исполнять беспрекословно.
Переправясь через Волгу, все поехали к Груне в Вихорево. Эта деревня ближе была к городу, чем Осиповка. Патап Максимыч
не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу,
чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для
того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть к Рождеству.
Опять же и
то надо сказать, что в добрых людях
не водится,
чтобы жених с невестой долго под одной кровлей жили.
— Ах ты, дурафья безумная! — вскрикнул на нее Патап Максимыч. — Даже рожденья своего
не жалеет. У скотов даже этого
не бывает, и у них мать детеныша бережет…
Не тебе бы, дура, мужа бить да стегать, ему бы следовало тебе хорошую выволочку задать! Плох, больно плох он у тебя и на
то даже умом
не вышел,
чтобы жену учить!
— Ни в токарню, ни в красильню ни за что на свете
не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к
тому же за эти дела я и взяться
не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею, один, по крайней мере, конец. А уж если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи,
чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять же по письменной части во всякое время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.