Неточные совпадения
Свияга — та еще лучше куролесит:
подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, — нет, повернула-таки в сторону и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут, а слиться
не могут.
Старики рассказывают, что однажды Потемкин зимой в Москве проживал;
подошел Григорий Богослов — его именины; как раз к концу обеда прискакал от Поташова нарочный с такими плодами, каких ни в Москве, ни в Петербурге никто и
не видывал.
По старорусским свычаям-обычаям
не повелось с невестиной стороны сватовство зачинать, однако же многие купцы к Смолокурову свах
подсылали.
Дома совсем
не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки
не было, чтобы
подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время
не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак
не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. —
Не в примету разве вам было, как он, ничего
не видя, никакого дела
не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела, так он и
не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
Года полтора от свах отбоя
не было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него
подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы
не видали и на Рогожском кладбище сроду
не маливались.
«С кем бы это? — размышляла Татьяна Андревна, проворно
подходя к окну, мимо которого заворачивали на двор сани. — Уж
не из наших ли,
не из вольских?.. Да шубы-то такой во всем Вольске нет».
— Напрасно, — насупившись, прошептал Смолокуров. — Как ему, сидя в Царицыне, знать здешни дела макарьевски? Смотри, друг,
не завалялось бы у нас… Теперь-то согласен, а через два либо через три дня, ежели какая линия
подойдет, может статься, и откажусь… Дело коммерческое. Сам
не хуже меня разумеешь.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего
не разумею. По хлебной части дело
подойди, маху
не дам и советоваться
не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что
не так, в ответе перед ним будешь.
— Дела такие
подошли, матушка, — озабоченно отвечал Самоквасов. — В Москве был, в Питер ездил, теперь вот здесь третью неделю живу. Нонешним годом,
не знаю, вдругорядь-то и попаду ли я к вам.
А когда Дмитрий Петрович, перед тем как ехать на почту,
подошел к ней и взглянул на нее так ясно и радостно, Наташа поняла его, пуще прежнего зарделась она, и лучезарные очи ее ослепили
не вспомнившего себя от восторга Веденеева.
К Наташе
подошел. Как стрелой пронзило его сердце, когда прикоснулся он к нежной, стройной руке ее. Опустила глаза Наташа и замлела вся… Вздохнула Татьяна Андревна, глядя на них… А Наташа?..
Не забыть ей той минуты до бела савана,
не забыть ее до гробовой доски!..
Теперича для нашего брата купца времена
подошли хорошие: господа, почитай, все до единого поистратились, кармашки-то у них поизорвались, деньжонкам
не вод, — нам, значит, и можно свой интерес соблюдать.
Заря еще
не занималась, но небосклон становился светлее… Чу!.. Кто-то по грязи шлепает… Вглядывается Флор Гаврилов — ровно бы хозяин… Вот кто-то, медленно и тяжело ступая, пробирается вдоль стенки…
Подошел под фонарь… Тут узнал Флор Гаврилов Дмитрия Петровича… «Он!.. зато весь в грязи… Никогда такого за ним
не водилось!.. Шибко, значит, загулял!.. Деньги-то целы ли?.. Сам-от здоров ли?»
— Кажется, вы
не очень мне рады, — с трудом промолвил он,
подойдя ко вставшей с места невесте…
— Дела, матушка, дела
подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А
не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней беды
не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
«Проезжие торговцы коней хотят попоить», — думает Абрам, но видит, что один из них, человек еще
не старый, по виду и одежде зажиточный, сняв шапку, тихою поступью
подходит к Абрамову дому и перед медным крестом, что прибит на середке воротной притолоки, справляет уставной семипоклонный начáл.
Тихо, но
не робкой поступью
подошел беловолосый, бледный, истощенный Иванушка с ясными, умными глазками.
Подойдя к дяде, он покраснел до ушей.
Подходя к дому, Абрам поблагодарил тетку Арину за квас и беспокойство, сказал было, что парнишка его ношу в избу к нему внесет, но Арина и слушать того
не захотела.
— Отчего ж
не пополнить, ежель
подойдут месяца, — ответил Чубалов. — У вас какие в недостаче?
— Эх, дернуть бы ему «многая лета» али «жена да боится своего мужа» — вот бы потешил! — тряхнув головой, сказал пономарь, но
не договорил —
подошло время «аллилую» петь.
Жалко было якимовским с угодьями расставаться, однако ж они
не очень тем обижались, потому что новые помещики их всех до последнего с барщины на оброк перевели и отдали под пахоту господские поля, что
подошли под самые деревни. Зато в Миршени ни с того ни с сего сумятица поднялась.
Не совсем доругавшись, встал Марко Данилыч с постели и
подошел к окну освежиться. Увидел его со двора Василий Фадеев и тотчас к нему пошел. Постучался у дверей.
— Ежели скоро и
не помру, так недуги старости одолеют, да, по правде сказать, они, сударыня, помаленьку-то уж и
подходят.
Пришел необычно рослый и собой коренастый пожилой человек. Борода вся седая, и в голове седина тоже сильно пробилась: русых волос и половины
не осталось. Изнуренный, в лице ни кровинки, в засаленном, оборванном архалуке из адряса,
подошел к Марку Данилычу и отвесил низкий поклон.
Мало-помалу она успокоилась, корчи и судороги прекратились, открыла она глаза, отерла лицо платком, села на диван, но ни слова
не говорила.
Подошла к ней Варвара Петровна со стаканом воды в руке. Большими глотками, с жадностью выпила воду Марья Ивановна и чуть слышно промолвила...
—
Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его
не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от
не такой, чтобы к Божьим людям
подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
— Все так же, — тихим, робким голосом сказала Лукерьюшка и,
подойдя к Варваре Петровне, подала ей грибы и ягоды, примолвив: —
Не побрезгайте.
— Нет, это так, — молвил Пахом. — Теперича, значит, оно
не годится. — И, сказав засим: — Прощайте, ваше высокопреподобие, —
подошел к благословению.
Удивились люди Божьи, когда Катенька, отступя от Марьи Ивановны,
подошла к
не приведенной еще Дуне, в первый только раз бывшей в собрании познавших тайну сокровенную.
Подошла она к Дуне, хоть никогда ее прежде
не видывала.
Сами ничего они
не покупают, но покупщики рыбного товара
подсылают их разузнать цены да посмотреть, какова рыба.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула —
не отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра,
подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча —
не владеет рука.
— Благодетель вы наш, — отвечала плачущая и взволнованная Дарья Сергевна. — Нежданный-эт гость лучше жданных двух, а вы к нам
не гостить, а с Божьей милостью приехали. Мы до вас было думали, что Марк-от Данилыч ничего
не понимает, а только вы
подошли, и за руку-то вас взял, и радостно таково посмотрел на вас, и слезыньки покатились у него. Понимает, значит, сердечный, разум-от, значит, при нем остался. Челом до земли за ваше неоставленье!
— Вашего хозяина Господь недугом посетил, — сказал Патап Максимыч. — Болезнь хоша
не смертна, а делами Марку Данилычу пока нельзя займоваться. Теперь ему всего пуще нужен спокой, потому и позвал он меня, чтобы распорядиться его делами. И только мы с ним увиделись, первым его словом было, чтобы я вас рассчитал и заплатил бы каждому сполна, кому что доводится. Вот я и велел Василию Фадеичу составить списочек, сколько кому из вас денег заплатить следует. Кому кликну, тот
подходи… Пимен Семенов!..
Выступил из толпы молодой широкоплечий парень, волосом черен, нравом бранчлив и задорен. Всем взял: ростом, дородством, шелко́выми кудрями, взял бы и очами соколиными, да они у Пимена завсегда подбиты бывали.
Подошел он к Чапурину, шапку снял и глядит бирюком — коли, мол, что
не так, так у меня наготове кулак.
Суров, молчалив, все перед ним сторонится, никто
не смеет к нему
подойти, а он страдальчески страдает одиночеством.
— Да. Недалеко и до осени, а там
не увидишь, как и зима
подойдет, — сказала Варенька. — Вон клены-то как покраснели и рябина тоже. А у дикого винограда листья, как кровь.
—
Не знаю, как и благодарить вас, Патап Максимыч. До смерти
не забуду ваших благодеяний. Бог воздаст вам за ваше добро, — сказала Дуня,
подходя к Чапурину и ловя его руку, чтобы, как дочери, поцеловать ее.
Окна кухни выходили на улицу. Заслушавшиеся россказней Степановны
не заметили, что кто-то,
подойдя к окну, долго рассматривал каждого из сидевших и, кажется, считал их. Потом,
подойдя к воротам, перелез через забор и отпер калитку. Собаки залаяли было на него, но он поманил их к себе, приласкал, и псы, узнав своего человека, разбежались по конурам.
Вошел он в комнату, где лежал Марко Данилыч. Там ни души
не было. Покойник, совсем уж одетый, лежал под простыней.
Подошел к нему Патап Максимыч и раздумался сам с собою.
В это самое время робкими, неровными шагами вошел в гостиную Петр Степаныч и стал у притолоки. Назад идти
не хочется,
подойти смелости нет.
К тому ж и он уж человек
не молодой, и к нему старость
подошла.
Неровной медленной поступью
подошел Самоквасов к Дуне. Хочет что-то сказать, да слова с языка
не сходят. Сам на себя дивится Петр Степаныч — никогда этого с ним
не бывало. Нет, видно, здесь
не Каменный Вражек,
не комаровский перелесок.
Самоквасов
подошел к Дуне. Ни жива ни мертва стояла она и свету невзвидела, когда Петр Степаныч поцеловал ее.
Не видала она лица его, только чувствовала, как горячие трепещущие уста крепко ее целовали. Нет, это
не серафимские лобзанья, что еще так недавно раздавала она каждому на раденьях людей Божиих.
Покоробило немного Василья Борисыча, но ни слова он Акулине
не вымолвил.
Подойдя к девушкам и по-прежнему садясь возле Лизаветы, сказал...
В то время
не один по одному, как водится, а гурьбой ввалило в избу с дюжину молодых парней. Маленько запоздали они — были на гулянке. В пустобояровском кабаке маленько загуляли, а угощал Илюшка, угождавший Лизавете так, что никто другой и
подходить к ней
не смел.
И злобы у Ильи как
не бывало,
подошел он к парочке и шутливо молвил Василью Борисычу...
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни слова.
Не радуют его больше ни песни, ни пляски.
Подошла было к нему Лизавета Трофимовна, стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни слова
не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
Здесь, у Патапа Максимыча, и места мне
не было, сестра
не велела и к дому близко
подходить.
Взяться некем, самому
не под силу была работа, к седьмому десятку тогда уж
подходило, ну и захирело все по дому.