Неточные совпадения
Братец матушке-то нашей по плоти: двух дочерей
отдал к ней да третью дочку
не родную, а богоданную — сиротку он одну воспитывает.
Родитель его
не то чтобы по своему изволенью и
не то чтоб по желанью сына, а по приказу губернатора
отдал его учиться в Коммерческую академию.
«Слушай, Дуня: ни мать твою, ни меня родители венцом
не неволили. И я тебя неволить
не стану. Даю тебе кольцо обручальное,
отдай его волей тому, кто полюбится…»
— Честью дочь
отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя, — внушительно сказала мать Таисея. — По торговым делам остуду мог бы принять. Разориться, пожалуй, мог бы!.. А как уходом-то свадьба свенчана, так он перед обчеством
не в ответе. Понял?
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу
отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал —
не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
— Так ну ее ко псам. Икры подай да балыка, огурчиков свежепросольных, — приказывал Василий Петрович. — Нехорошее подашь, — назад
отдам и денег
не заплачу, Федору Яковличу пожалуюсь. Слышишь?
—
Не отрекусь от слова, по уговору
отдам, по той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. —
Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее
отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете
не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык
не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Уйду!.. И никогда тебе
не видать меня больше… Сейчас же уйду, если слово одно молвишь мне про матушку!
Не смей ничего про нее говорить!.. Люблю тебя, всей душой люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова
отдать, а матушки трогать
не смей.
Не знаешь, каково дорогá она мне!..
Кончилось дело тем, что Чубалов за восемьсот рублей
отдал Марку Данилычу и образа, и книги. Разочлись; пятьдесят рублей Герасим Силыч должен остался. Как ни уговаривал его Марко Данилыч остаться обедать, как ни соблазнял севрюжиной и балыком, Чубалов
не остался и во всю прыть погнал быстроногую свою кауренькую долой со двора смолокуровского.
— Зачем с вас дорого брать? — молвил Чубалов. — Кажись бы, за мной того
не водилось. В убыток
отдавать случалось, а чтобы лишнее когда взять — на этот счет будьте спокойны. Сами только
не будьте оченно прижимисты.
Жалко было якимовским с угодьями расставаться, однако ж они
не очень тем обижались, потому что новые помещики их всех до последнего с барщины на оброк перевели и
отдали под пахоту господские поля, что подошли под самые деревни. Зато в Миршени ни с того ни с сего сумятица поднялась.
Ни с кем ни слова Дуня, а когда отец стал намекать ей, что вот, дескать, жених бы тебе, она напомнила ему про колечко и про те слова, что сказал он ей, даря его: «Венцом неволить тебя
не стану,
отдай кольцо волей тому, кто полюбится…» Ни слова в ответ
не сказал ей Марко Данилыч…
Как ярый гром из тихого ясного неба грянули эти слова над Марком Данилычем. Сразу слова
не мог сказать. Встрепенулось было сердце радостью при вести, что давно оплаканный и позабытый уж брат оказался в живых, мелькнула в памяти и тесная дружба и беззаветная любовь к нему во дни молодости, но тотчас же налетела хмарая мрачная дума: «Половину достатков придется
отдать!.. Дунюшку обездолить!.. Врет Корней!»
Петербургские вельможные друзья в благодарность за резвых рысаков предлагали Луповицкому выхлопотать его сыновьям звание пажей, но Александр Федорыч, до поездки в Петербург сильно тосковавший, что,
не будучи генерал-лейтенантом,
не может
отдать детей в пажеский корпус, и слышать теперь о том
не хотел.
—
Не жалуйте платка, Варвара Петровна, — с горькой, жалобной улыбкой сказала Лукерьюшка. — Тетенька отнимет, Параньке
отдаст.
То моя отчина, то моя дедина, как же я могу
отдать их родителям, дедам и прадедам, в давних летех скончавших живот свой?» И едва помыслил, старец сказал: «
Не от родителей,
не от дедов и прадедов получил ты богатства: Христос дал их роду твоему, Христу и
отдай их, ибо род твой преходит на земле…
— Так ты должен мне
отдать его, когда барышня приказала! Для чего ж
не подаешь?.. Странно!.. — молвил игумен.
— Барышня приказывала
отдать пакет, когда получу отца Софрония, а ежель
не получу, велела деньги назад привезти.
— Наслышан я, Дмитрий Петрович, что вы на свой товар цены в объявку пустили. Нахожу для себя их подходящими. И о том наслышан, что желаете вы две трети уплаты теперь же наличными получить. Я бы у вас весь караван купил. Да чтоб
не тянуть останной уплаты до будущей ярманки, сейчас же бы
отдал все деньга сполна… Вот извольте — тут на триста тысяч билет. Только бы мне желательно, чтобы вы сейчас же поехали со мной в маклерскую, потому что мне неотложная надобность завтра дён на десяток в Москву отлучиться.
— Ошиблись. В другой раз
не будет этого, — сказал Веденеев. — Если б знали мы, что на другой же день, как с вами мы покончили, явится другой покупатель и все триста тысяч наличными на стол выложит,
не так бы распорядились,
не согласились бы
отдать вам третью долю товара на векселя…
Выдал Марко Данилыч деньги, а вишневку обещал принести на другой день. Субханкулов дал расписку. Было в ней писано, что ежели Субханкулову
не удастся Мокея Данилова выкупить, то повинен он на будущей ярманке деньги Марку Данилычу
отдать обратно. К маклеру пошли для перевода расписки на русский язык и для записки в книгу.
— А я так полагаю, что глупая она бабенка, и больше ничего, — вставил слово свое удельный голова. — Подвернулся вдове казистый молодец, крепкий, здоровенный, а она сдуру-то и растаяла и капитал и все, что было у нее,
отдала ему… Сечь бы ее за это —
не дури… Вот теперь и казнись — поделом вору и мука, сама себя раба бьет, коль нечисто жнет.
— Ладно, потолкуем с Васильем Фадеевым, — сказал Патап Максимыч, — а работникам, наперед говорю вам,
не дам своевольничать. Нá этот счет у меня ухо держи востро, терпеть
не могу потачек да поблажек. Будьте, матушка, спокойны, вздорить у меня
не станут, управлюсь. Поговоря с приказчиком, деньги кому следует
отдам, а ежели кто забунтует, усмирю. В городу-то у вас начальство тоже ведь, чай, есть?
Вспомнила Дуня об изображении Амвросия Медиоланского. Быстрым движеньем руки распахнула раму, вскочила на подоконник и, раскрыв ставни, выпрыгнула в палисадник. Другого выхода ей
не было, дом наполнен был людьми Божьими — ее бы остановили и
отдали на жертву Денисову. В отчаянии она и кинулась в окно, между тем как араратский пророк изо всех сил старался ржавым ключом отпереть входную дверь кладовой.
Долги окажутся, расплатиться, с должников деньги получить, рыбные промыслы на Низу и лесные дачи на Унже продать, а
не то
отдать в кортому — охотники найдутся.
— Выищется покупатель, продадим, хоть и убытка придется принять,
не то
отдадим внаймы — это уж нам Герасим Силыч устроит, — сказал Патап Максимыч.
— Знаете ли, что я придумала? — выслушав Чапурина и немного помолчавши, сказала она. —
Не надо бы дома-то продавать, лучше внаймы
отдать на короткий срок, на год, что ли, а
не то и меньше.
Слушай же отца: наши родители ни меня, ни мать твою венцом
не неволили, и я
не стану неволить тебя, — вот кольцо,
отдай его кому знаешь, кто тебе по мыслям придется.
Дуня слушала, мало что понимая из речей Никифора Захарыча, денег
не взяла, а просила съездить в Осиповку, обо всем рассказать Патапу Максимычу и деньги ему
отдать.
— Как же, привез, матушка, — отвечал саратовский приказчик. — Только Ермолай Васильич наказывал
отдать из рук в руки матушке Манефе. Должно быть,
не знает о перемене у вас в обители.
— Матушка Манефа ни в какие дела теперь
не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости.
Отдайте мне, это все одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам
отдаю.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить
не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих
отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли
отдавал в залог.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб
не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, //
Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму
отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем
отдать ее. Обычай для меня — святыня.