Неточные совпадения
— Чего заорали, чертовы угодники? Забыли, что здесь
не в плесу́? — крикнул он распевшимся ребятам. — Город здесь, ярманка!.. Оглянуться
не успеешь, как съедут с берега архангелы да линьками горлá-то заткнут. Одну беду и́збыли, на другую рветесь!.. Спины-то по плетям,
видно, больно соскучились!..
— А в ходу-то сколько у тебя? Тех,
видно,
не считаешь!.. Забыл, должно быть? — тоже подмигнув собеседникам, молвил Марко Данилыч.
Вошла Дарья Сергевна с Дуней. Марко Данилыч рассказывал им про женитьбу Василья Борисыча. Но незаметно было сочувствия к его смеху ни в Дарье Сергевне, ни в Дуне. Дарья Сергевна Василья Борисыча
не знала,
не видывала, даже никогда про него
не слыхала. Ей только жалко было Манефу, что такой срам у нее в обители случился. Дуня тоже
не смеялась… Увидев Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потом,
видно, понадобилось ей что-то, и она быстро ушла в свою горницу.
— Неводко́м
не будет ли в угоду вашей милости белячка половить? — снимая картуз и нагибаясь перед Самоквасовым, спросил старший ловец. По всем его речам и по всем приемам
видно было, что он из бывалых, обхождению в трактирах обучился.
Радушно встретил Смолокуров старую знакомую, мать Таифу. Узнав, что она уж с неделю живет у Макарья, попенял ей, что до сей поры у него
не побывала, попрекнул даже, что, видно-де, у ней на ярманке и без него знакомых много. И мать Таисею ласково принял.
—
Видно, почты
не стало и штафеты гонять перестали? — сердито проворчал Корней.
Назад даже попятился от удивленья Зиновий Алексеич. Два рубля шесть гривен!.. Мелькнули у него на уме смолокуровские слова, что Дмитрий Петрович ради потехи любит пустые слухи распускать, но из письма Меркулова
видно, что они меж собой дружны, стало быть,
не станут друг дружку обманывать.
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то,
видно, и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал —
не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
Его все-таки
не было
видно. Думая, что сошел он вниз за кипятком для чая, Никита Федорыч стал у перегородки. Рядом стояло человек десять молодых парней, внимательно слушали он россказни пожилого бывалого человека. Одет он был в полушубок и рассказывал про волжские были и отжитые времена.
— Никакой записки
не подавали, и никто про тебя
не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все почти улеглись, один швейцар
не спал, да и тот ворчал за то, что разбудили. А коридорных ни единого
не было. Утром,
видно, подадут твою записку.
— Что ж ей очень-то печалиться? — успокоившись несколько насчет Фленушки, молвил Петр Степаныч. «
Видно, мать Таисея ради красного словца пустяков наплела», — подумал он и продолжал свои речи, бращаясь к Ираиде: — Марья Гавриловна была
не из обительских,
не под матушкиным началом жила, Прасковьи Патаповны свадьбу отец устроил…
—
Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. —
Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но
не так,
видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми…
Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
Жаль было мне тебя, матушка,
не смогла я на побег согласья дать,
видно, чуяло сердце, что ты родная мне матушка, а я тебе милое детище!..
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной
не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел,
видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
— Про меня-то,
видно, забыла, — с нежным укором сказал Самоквасов. — Нешто я
не жалею тебя?.. Нешто я
не люблю тебя всей душой?..
Нет, уж
видно, ехать, выполнить, что велела, — отговорок чтобы после у ней
не было».
Свет в окне показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?..
Видно, сряжается… Но всего еще только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше
не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
Кончилась служба. Чинно, стройно, с горящими свечами в руках старицы и белицы в келарню попарно идут. Сзади всех перед самой Манефой новая мать. Высока и стройна,
видно, что молодая. «Это
не Софья», — подумал Петр Степаныч. Пытается рассмотреть, но креповая наметка плотно закрывает лицо. Мать Виринея с приспешницами на келарном крыльце встречает новую сестру, а белицы поют громогласно...
— Обидно ведь, батька… До кого
не доведись, всяк оскорбится, — продолжала брюзжать Татьяна Андревна. — Словно родного привечали, а он, видишь ли, как заплатил. На речи только,
видно, мягок да тих, а на сердце злобен да лих… Лукавый человек!.. Никто ж ведь его силком к себе
не тянул, никто ничем
не заманивал; ну,
не любо,
не знайся,
не хочешь,
не водись, а этак, как он поступил, на что это похоже?
Все из книг узнал и все воочию видел Герасим, обо всем горячий искатель истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и
не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет,
видно, больше истинной веры, все,
видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
— Купец у нас тут есть в городу, Смолокуров Марко Данилыч, — усмехнулась на затейный ответ своего любимчика Пелагея. — На него по нашей деревне все прядут. Богатеющий. Вишь, куда захотел! — гладя по головке сына, обратилась она к нему. — Губа-то у тебя,
видно,
не дура.
Увидела она наконец, что,
видно, хоть вечер и всю ночь в избе у Абрама сиди, ничего
не добьешься, жеманно сузила рот и вполголоса хозяйке промолвила...
—
Не под силу мне будет, Марко Данилыч, — молвил на то Чубалов. — Денег-то велику́ больно сумму за книги требуют, а об рассрочке и слышать
не хотят, сейчас все деньги сполна на стол.
Видно, надо будет отказаться от такого сокровища.
— Нет уж,
видно, мы с вами, Марко Данилыч,
не сойдемся! — сказал после долгого торгованья Чубалов.
—
Видно, что
не сойдемся, Герасим Силыч, — согласился Смолокуров.
—
Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его знает. — Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать
не хочу.
— И так можно, — сказал Марко Данилыч, кладя перо на прилавок. — Я, брат, человек сговорчивый, на все согласен,
не то что ты, — измучил меня торговавшись. Копейки одной
не хотел уступить!.. Эх, ты!.. Совесть-то где у тебя? Забыл,
видно, что мы с тобою земляки и соседи, — прибавил он…
— Нет, брат,
видно, с тобой пива
не сваришь, да и мне
не время у тебя проклажаться. Щи, говорю тебе, простынут… Прощай, Герасим Силыч… Так я около вечерень за иконами-то пришлю. С запиской. Без записки никому
не отдавай.
— Хоть ты и кузнец, а сам-от,
видно,
не железный, — громко на весь народ похвалился Алеша.
Лодки
не плыли, а ровно скакали по морю, —
видно, разбойники ждали погони.
Комната эта называлась «столовою», хоть в ней ни посуды, ни других домашних вещей
не было
видно.
У всех в лице ни кровинки, глаза тусклые, безжизненные,
не было
видно в них ни малейшего оживленья.
— А Оленушке житьецо-то придется,
видно,
не больно ахти, — говорили на погосте бабы. — Бить станет сердечную… Недаром блаженный Ермолке вихры-то натрепал.
Как сказано, так и сделано. Марья Ивановна писала Марку Данилычу, что Дуне у Макарья будет скучно, что девушка она строгая, степенная, веселостей и развлечений
не любит. Изо всего, дескать,
видно, что она дочь благочестивого отца и выросла в истинно христианском доме.
— А кто нынешней весной в Астрахани всю икру и рыбу хотел скупить?.. А?.. Ну-ка, скажи! Да
видно, бодливой-то корове Бог рог
не дает.
Не то быть бы всем нам у праздника, всем бы карманы-то наизнанку ты повыворотил…
Не выкинь Меркулов с Веденеевым своей штуки, псом бы нам пришлось по твоей милости зубы на полку класть.
— Конечно, — заметил Меркулов. — А вы Авдотьи-то Марковны,
видно,
не привезли?
—
Не опоздано, значит, — сказал Марко Данилыч, смакуя лянсин. — Чаек-от новый,
видно, купили? — спросил он.
Путного слова,
видно, от вас
не дождаться? — в источный голос закричал Марко Данилыч и покрыл все голоса.
— Рыбой,
видно,
не хотят промышлять, — с насмешливой улыбкой молвил Марко Данилыч.
— Закон вина
не велит, — сказал бай, так прищурившись, что совсем
не стало
видно узеньких глазок его. — Вино
не велит; арыш-маи можнá. Вот тебе чай, ку́сай, карашá, три рубля фунт.
—
Не дам, — сказал Смолокуров и, вставши с нар, взялся за картуз. — Дела,
видно, нам с тобой
не сделать, Махметушка, — прибавил он. — Вот тебе последнее мое слово — восемьсот целковых,
не то прощай. Согласен — деньги сейчас,
не хочешь, как хочешь… Прощай.
Ни слова
не сказала она посланному, приезжавшему в Комаров звать ее на крестины новорожденного внучка, а когда вышел тот из игуменьиной кельи, остановила его в сенях мать уставщица Аркадия и гневно ему выговаривала, что, дескать,
видно, с ума он спятил, затесавшись с таким зовом к игуменье.
— Ничего пока
не известно, — отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется.
Видно, попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого
не хотела, в ус никому
не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще
не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
— Ни-ни! — ответил Патап Максимыч. — Подъезжали было, первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть
не отнялись языки. Нет, пришло,
видно, время, что скитам больше
не откупаться. Это ведь
не исправник,
не правитель губернаторской канцелярии. Дело шло начистоту.
— Да ведь и в самом деле, — молвила Дарья Сергевна. — Когда я в вашей стороне жила, здешних ягод и
не видывала — ни вишен у вас в лесах, ни клубники, ни шпанской малины; какая ягода крыжовник, и той даже нет! Брусника да клюква, черника да земляника — и все тут. Такова уж,
видно, у вас земля.
Не говоря ни слова, поклонился Фадеев в пояс и трепетно вышел из горницы. «Этот нашему
не чета, — подумал он. — С виду ласков и повадлив, а,
видно, мягко стелет, да жестко спать!..»
— Духу лжи
не работай, слов неправды
не говори, — строже прежнего заговорила Варенька. — Я заметила, что у тебя на соборе лицо было мрачное. Темное такое, недоброе.
Видно, что враг в душе твоей сеял плевелы. Смущает он тебя чем-нибудь?
— Так лучше в саду отдохнешь, — сказала Варенька. — Здесь место глухое. Нарочно забросили его, чтобы сторонним этих окон
не было
видно. Это ведь сионская горница, — прибавила она, указывая на окна нижнего этажа. — Это восемь окон сионской горницы, рядом в три окна кладовая, тут сложены белые ризы, знамена, покровцы и свечи. А дальше окна из одевальных комнат.
— Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже пали мне о том вести, — говорил меж тем Корней Прожженный. — Что, язык-то
не двигается?.. Ну да ничего — ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану с тобой. Было время — быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь,
видно, что у слепого кутенка,
не стало ни гласа, ни послушания.
Хорошо,
видно, подмаслил городничего,
не то бы давно ему в кутузке сидеть.